Смейся! (СИ), стр. 12
Берет, конечно, дорого. Но вдруг она толковая? Была жива память о том, как маме поставили неверный диагноз, и у Наташи укрепилась уверенность в том, что, когда речь заходит о чем-то важном, нужно выслушать мнение как минимум двух специалистов, а эта Анна обещала быть честной.
Каждый раз, входя в метро и бросая жетон, Наташа боялась, что выйдет не там и заблудится — жалко времени и денег, проезд стоит сто пятьдесят рублей!
Потому маршрут она себе записывала преподробнейший. Правда, в этот раз пришлось поблуждать — актриса жила далеко от метро, нужно было выбрать правильный переход, долго идти вдоль дороги и старых домов, потом поворачивать и взбираться на холм. Там, на холме, среди административных зданий затесался серый, похожий на музей каменный дом, где жила Анна Рассадина.
Именно в таком доме и должны жить художники, поэты, писатели и народные артисты. Было в нем что-то декадентское, питерское — то ли вытянутые арочные окна, то ли поржавевшие жестяные шпили. Всего четыре этажа, а вон какой высокий!
Миновав старушек на скамейке, Наташа потянула медную ручку с набалдашниками — дверь, которая, наверное, царя помнила, с трудом поддалась. Внутри все тоже было грандиозным: и мраморная лестница с резными перилами, и лепнина на потолке! Он так высоко, что сквозняк шевелил простыни паутины, которую не достать.
Квартира номер два. Вот первая, вот вторая.
Наташа надавила на звонок, но он не работал. Пришлось стучать.
Открыла встрепанная женщина лет пятидесяти, с одутловатым лицом, в коричнево-золотом шелковом халате, как у японцев. Пегие волосы торчали во все стороны, словно ее возили головой по асфальту, и она после этого не причесалась.
Дед был прав: мошенница.
— Наталья? — спросила она. — Здравствуй. Проходи.
— Здрасьте, — сказала Наташа, все-таки переступая порог.
Скинула кроссовки и прошлепала в огромную, просто гигантскую гостиную. Это скорее зрительный зал, чем обитаемая комната, так здесь светло и просторно! Возле стены с камином — запыленное пианино, фикус в глиняной кадке, старое трюмо с посветлевшим лаком, за стеклом старинного шкафа — грамоты, награды, памятные статуэтки. Они не вывешены на стенах, а скромно собраны в одном месте.
На стенах — фотографии: черно-белые и цветные, в рамочках и без, и картины, где изображена одна и та же женщина в разных образах: в бальном платье, в народном сарафане, с микрофоном в руке. Молодая, яркая, очень красивая блондинка, в которой нет ничего от этой усталой женщины. Вот она с Быковым, вот обнимается с Никулиным.
Окно было распахнуто, и ветер шевельнул белый тюль. Наташа заметила медную резную пепельницу на изогнутых ножках, набитую окурками, и недопитую бутылку коньяка, стыдливо прячущуюся за штору.
Мебель дорогая, но уставшая, шикарная квартира, но убитая, вон, потолок весь в трещинах, хрустальная люстра пожелтела…
Настолько обстановка контрастировала с фонтаном энергии, бьющим у Наташи в душе, что захотелось уйти.
Женщина уселась за пианино, открыла крышку и повернулась к гостье, не предлагая ей присесть.
— Наталья, расскажи о себе.
Просьба поставила ее в тупик, и она задала встречный вопрос:
— Анна Ивановна, как именно мне рассказать о себе? Вам просто интересно узнать, кто я и откуда, или вы будете оценивать мои актерские способности и вокальные данные?
Женщина вытянула и без того длинную шею.
— Не москвичка?
— Нет, — мрачно призналась Наташа, понимая, что акцент все-таки есть. — Сильно слышно?
— Не переживай, совсем немного. Где ты занималась и чего хочешь от моих занятий?
— Я готовлюсь к поступлению в театральный на актера. Играла в небольшом театре, потом два месяца ходила на вокал платно. Хореография и ораторское искусство были в театре. Знаю, что при поступлении в театральный все это оценивают. Ну и об актерском мастерстве хотелось бы узнать от вас.
— Первичный отбор у вас когда? — уточнила Анна, скосила покрасневшие глаза на календарь. — Сейчас как раз он должен идти.
— Был, меня взяли.
Анна Ивановна посмотрела… странно. С сочувствием, что ли. Наташа потянулась к ней, раскрылась — да, радостная новость вызывала у Анны Ивановны сочувствие.
— Тебе точно надо в театральный, девочка? — грустно спросила народная артистка, наигрывая что-то печальное.
— Это моя главная цель.
— Хорошо, — женщина развернулась к ней вместе со стулом, — но я должна тебя предупредить, что в профессии актера мало романтики и много, очень много грязи и труда. Так много, что у тебя никогда не будет нормальной семьи, твои дети останутся без присмотра, и нет гарантии, что ты сможешь себя прокормить. Главные роли… даже если они будут, это ничего не значит! Желающих сотни тысяч, а мест десятки.
Она тяжело вздохнула, и Наташа поняла: перед ней актриса, которая в свое время блистала, у которой все было, а потом она постарела, ролей стало все меньше и меньше. И в конце концов ее подвинули молодые зубастые, а с ролью статиста она не смирилась. Это в начале пути роли второго плана — невиданная удача, а если ты блистала, тобой восхищались, поклонники осыпали розами, а потом вдруг раз — и роли второго плана, примириться невозможно.
— Покажи мне то, что ты готовила для просмотра.
— Монолог Маргариты из «Фауста», — сказала Наташа.
— Если взяли, значит, все прекрасно. Насмеши меня, — дала задание Анна Ивановна.
Первое, что пришло на ум — скорчить рожу, рассказать анекдот, но нет, тоньше надо. И она кое-что вспомнила, решила разыграть сценку в лицах.
— А у нас в квартире газ!
А у вас? — сказала она одним голосом.
Сделала надменное лицо и пробасила:
— А у нас водопровод!
Вот!
После этого она села на корточки, свесила руки, сделала максимально дебильное выражение лица и прогнусила:
— А у нас в районе есть винзавод,
Целый день Петрович пьет и поет.
Она поднялась рывком и продолжила, имитирую манеру гопников выражать мысли:
— Так поет, на, шо все бегут от него,
И свидетели бегут И-е-го…
И животные бегут, и бомжи,
И все кладбище восстало, бежит!
Наташе самой было смешно, и веселье передалось Анне Ивановне.
— Что-то в этом есть, — наконец оценила она, потерла подбородок. — Искра, что ли. Это что за текст?
— Из школьного кэвээна, сами сочинили, а нам не поверили. Можно мою… так сказать, искру, отшлифовать, чтобы ярче блестела? — спросила Наташа.
— А зачем? — удивилась Анна Ивановна. — Всему этому тебя будут учить. Им не нужны бриллианты, они ищут неограненные алмазы, понимаешь?
Вспомнил одногранный Влад-трамвай.
— Понимаю, — кивнула Наташа. — А вокал? Проверите мой вокал и скажете, что не так? Я чувствую, что где-то недотягиваю, но понять не могу, в чем проблема.
— Давай. Спой, птичка.
Наташу передернуло, потому что птичкой ее называл Андрей и никто больше. Гадко сделалось на душе, тоскливо, и она закрылась, представила, будто положила себя в чемодан.
— Что ж, теперь давай послушаем. Музыкальным инструментов владеешь каким-то?
— Нет, — мотнула головой Наташа. — В моем поселке нет музыкальной школы. Как-то не сложилось.
— Пой «а капелла», то есть без музыки.
— Жанна Агузарова. «Мне хорошо рядом с тобой».
На пару мгновений она задумалась, погрузилась в себя, вспоминая счастливые мгновения с парнем, и оказалось, что хорошо было только с Андреем.
Когда пела, она растворялась в словах. В голове звучала музыка, напротив Андрей держал ее за руки и улыбался. Не было проблем, рэкетиров, которые ее чуть не похитили из-за его долга. Они танцевали, ноги выбивали ритм. Закончив, Наташа выбросила Андрея из головы и посмотрела на Анну Ивановну.
Та задумчиво наблюдала, как ветер поднимает тюль, будто парус, на губах застыла улыбка.
Спохватившись, она вынесла вердикт:
— Далеко не идеально. Песня сложная, и это совсем не твоя песня! Почему ты выбрала ее?
— Нравится, — пожала плечами Наташа. — Я специально выбрала сложную, чтобы все недостатки вылезли. Я ведь не бездарность?