Купол (СИ), стр. 7

— Колокол. — Кулешов из угла поправил очки. — Колокол работал отлично, но два раза Лёня бил быстрее, чем я успевал взять новые данные. Нужен сигнал «подожди». Два удара подряд, быстро.

— Лёня, запомнил?

— З-з-з…

— Запомнил, — перевёл Стрижов.

— Лёд, — сказала Пелагея, не оборачиваясь от печи, где помешивала в чугуне похлёбку. — Лёд надо было ещё и на дорогу лить. У мостика. Я говорила бабам, а они побоялись, что сами потом за водой не пройдут.

— Это вы, Пелагея Ивановна, в следующий раз им скажите, что за водой ходить будет некому, если немец пройдёт, — сказал Жаров. — А мостик я и так взорвал. — Он подумал и добавил с обидой, как-то вбок, в сторону Пыжова: — Если б мне тол раньше отдали, я бы два мостика взорвал.

— Тут одного мостика, — отрезал Пыжов. — На всю деревню не было.

Засмеялись. Жора тоже коротко усмехнулся, глядя в огонь. Шатров поставил кружку.

Утром привезут пушку. Уходить ночью, в лес. Девять раненых: шестерых возьмёт Бэтээр, троих — две лошадки. Тогда поклажу некуда класть. А с ними миномёт, четыре мины, патроны, еда, купола. Лыжи у семерых. Остальные пойдут по пояс в снегу. Погоня на санях догонит к полудню.

— Пелагея Ивановна, — сказал Шатров. — В деревне лошади есть?

— Откуда, товарищ командир. Немец всех свёл ещё в ноябре. Одна кобыла у Фроловых, так ей девятнадцать лет, её немец и то не взял.

— А сани в деревне остались?

— Сани есть. Сани немцу не нужны, у него машины. — Пелагея обернулась, вытерла руки о передник. — Лошадей нет. А по дороге на станцию каждое утро немец обоз гоняет. Санный, с нашими мужиками в ездовых. Мужиков из Сокольников согнали, и лошадей тоже сокольнических. Вот там лошади есть. Сытые. Да вы кушайте, товарищи, картошка стынет.

Глава 5

Шура связала волокуши сама и показала Шатрову.

Пара лыж, поперечные жерди, несколько слоёв парашютного шёлка. Раненого укладывали, укрывали тулупом. Двое могли тянуть по целине. За вечер сделали четыре волокуши. Лыжи отдали четверо из семи лыжников. Стрижов ходил по избе мрачный: трёх лучших ходоков пришлось спешить.

Шура на его мрачность внимания не обращала. Она вообще в тот вечер разговаривала только с ранеными и с Пелагеей, остальным доставались распоряжения. Уходили в третьем часу ночи, когда в деревне погасли последние окна. Пелагея вышла на крыльцо в накинутом на плечи тулупе, том самом, что снял Шатров с полицая и оставил ей в уплату за кур, и долго стояла, глядя, как отряд вытягивается по огородам к лесу. Шатров подошёл к ней последним.

— Спасибо, Пелагея Ивановна. За всё.

— За всё — это много, — ответила она. — Вы за курицу скажите, и за колокол. Колокол-то мне теперь батюшке объяснять, когда он вернётся. Если вернётся. — Она помолчала, глядя поверх его головы на лес. — Немец утром придёт злой. Ну да я с ним тоже знакома, не первый день. Скажу, вы нас в погребах держали под ружьём, а кур отобрали. Бабы подтвердят, они у меня понятливые.

— Шёлк спрячьте получше.

— Шёлк я, сынок, так спрячу, что его сам Господь Бог только на Страшном суде найдёт. — Она вдруг перекрестила его, быстро. — Иди. Иди уж, командир. Живы будете, заходите. Самогон у меня хороший, сами знаете.

Шатров знал: самогон у Пелагеи был из свёклы и чего-то ещё, о чём она не рассказывала, и раненые после стакана переставали стонать и начинали петь, что Шура считала побочным эффектом, а Пыжов главным.

Шли всю ночь. Бэтээр тянул большие сани с шестью ранеными и шёл легко, не замечая груза. Две лошадки полицаев, которых отряд за сутки успел окрестить Кузей и Мусей, тянули малые сани с миномётом, патронами и едой, и на каждом подъёме останавливались, и их приходилось подталкивать сзади. Трое раненых ехали на волокушах, и волокуши тянули по двое, сменяясь каждые полчаса. Шатров шёл впереди, с картой Пелагеи на обоях в планшете, и вёл отряд на северо-запад, к дороге, которая вела от станции к фронту. Туда, где каждое утро, по словам Пелагеи, проходил немецкий обоз.

Ночь стояла ясная, морозная. Шатров сверял направление по звёздам. Отряд растянулся; он останавливался на поворотах, ждал последних волокуш.

У Озеречни собиралась бригада. Километров двадцать отсюда. Сейчас и там шли по снегу. Шатров поднял голову: при такой луне колонну будет видно с воздуха.

К шести утра отряд лежал в ельнике над дорогой, в двухстах метрах от неё, и дышал в воротники.

Шуру, раненых, Кулешова и двух бойцов оставили в овраге. Натянули купол, развели маленький костёр в ямке. С дороги огня не видно. Кулешов сидел у саней с миномётом и четырьмя минами. Шатров запретил ему стрелять без приказа.

Обоз показался в начале восьмого, когда небо на востоке позеленело, а на западе ещё висели звёзды.

Сначала услышали полозья, упряжь, кашель. Потом вышли передние сани: два немца в тулупах, между ними пулемёт. За ними ещё тринадцать. На каждых — ездовой из Сокольников, почти на каждых — немец с винтовкой. На предпоследних высокий груз под брезентом. На последних трое курили.

— Шестнадцать немцев, — шепнул рядом Стрижов. — Или семнадцать. Вон тот, на пятых, спит.

— Спит, это хорошо. Пусть спит.

Шпак взял на прицел передних. Жаров ждал под мостиком с последней шашкой — отсечь хвост. Остальные держали солдат на санях. Шатров трижды повторил: лошадей и ездовых не трогать.

— Как же по немцу стрелять, если он на санях, а по саням нельзя? — спросил Шпак.

— Не можешь — отдай пулемёт Стрижову.

Жора больше не спрашивал.

Передние сани поравнялись с опушкой.

— Мужики! — заорал Шатров во весь голос, вскакивая на колено. — Ложись в снег! Свои!

И Жора ударил.

Ездовой передних саней скатился с облучка в сугроб. Остальные попрыгали следом. Немцы остались над поклажей. Первые очереди сбили почти всех.

Пулемёт с передних саней выстрелить не успел. Лошади рванули, но недалеко: в оглоблях, без ездовых, с вожжами, брошенными на снег, они проскакали десяток метров, упёрлись в сани впереди, встали и затоптались, храпя и косясь на опушку. Последние сани, с тремя курившими, развернулись поперёк дороги, и под ними, под мостиком, лопнула шашка Жарова. Сани подбросило и опрокинуло вместе с курившими.

Всё это заняло меньше минуты. А потом проснулся немец, спавший на пятых санях.

Он вскочил из снега. Увидел бегущих с опушки бойцов и бросился к предпоследним. Залёг за брезентом, выстрелил. Вторая пуля чиркнула Стрижову по рукаву.

— Гранату! — крикнул кто-то.

— Отставить гранату! — крикнул Шатров, потому что за секунду до этого ветер задрал край брезента, и под брезентом он увидел то, что увидел. — Отставить! Не стрелять по саням! Бочка!

Под брезентом — две железные бочки, серые, с белыми буквами. Немец стрелял из-за них. Наши прижались к снегу, ждали приказа. Пуля прошла над головой Шатрова. Он вдавил подбородок в воротник.

— Товарищ лейтенант, — произнёс Жора, лежавший метрах в пяти. — Он же нас всех так перестреляет. Из-за бочки.

— Не перестреляет. Стрижов! Обойди его справа по кювету. Жора, как Стрижов доползёт, дай очередь поверх бочки, в воздух. Чтобы он голову опустил. Только поверх, Жора, поверх, я тебя прошу как родного.

Жора дал очередь выше бочек. Немец пригнулся. Стрижов уже подполз по кювету к саням. Поднялся, выстрелил дважды. За бочками затихло.

— Всё, — сказал Стрижов, стоя у саней и разглядывая рыжую полосу на рукаве. — Маскхалат попорчен, товарищ лейтенант. Это за счёт бочки или за мой?

На дороге мужики вставали из сугробов по одному, отряхиваясь, и первым делом шли к своим лошадям. Лошадей побило две. Одна лежала в оглоблях третьих саней, и над ней стоял на коленях молодой парень, совсем мальчишка, в отцовском тулупе, и гладил её по морде, по заиндевевшей чёлке, и говорил ей ласковое, и никто его не трогал.

Остальные двенадцать были целы, храпели, косили глазами, но стояли. Пыжов прошёл вдоль обоза от головы до хвоста, приподнимая брезенты, заглядывая в мешки и ящики, и с каждыми санями лицо у него делалось всё светлее, пока не стало совсем праздничным. Жаров пришёл от мостика, волоча за собой провод, и доложил, что последнюю шашку истратил и что ему теперь нечем жить.