Купол (СИ), стр. 6

— У нас в Ростове, — сказал Жора Шпак, задрав голову на колокольню, — дьякон так же в церкви звонил, когда милиция шла. Там жили на Богатяновке ребята, у них это сигнал был.

— Ты, Жора, про Ростов хоть раз можешь правду сказать? — спросил Стрижов.

— Я только правду и говорю. Это Ростов такой, что правда там на враньё похожа.

За ночь Шатров дважды обошёл позиции — в полночь и в четыре. Проверил сектора, запасные диски, пути отхода. На околице задержался, глядя на склон.

Метелин в самолёте рассказывал про мамины пироги. Надо узнать, откуда он родом, прежде чем спросят самого Шатрова. В Озеречне собиралась бригада. Там тоже не спали, считали патроны.

В прошлой жизни осталась дочь. Двадцать три года. За двадцать лет видел её раз десять, всегда в штатском. С её матерью развёлся, когда дочь ещё не ходила.

Потом с колокольни спустился Лёня, по нужде, и попросил закурить, и заикался так долго, что Шатров отдал ему кисет целиком, чтобы не мучиться. Потом пошёл снег, мелкий, сухой, и Шатров вернулся в избу, так и не додумав про дочь.

Две ночи бабы носили воду. Шатров попросил Пелагею. Она взяла коромысло, два ведра и пошла к околице. Остальные потянулись следом.

Черпали из трёх колодцев и проруби. Передавали вёдра по цепочке, заливали удобный подъём в деревню. При морозе под тридцать вода замерзала слоями. К рассвету первого февраля полтораста метров склона покрылись льдом.

Под утро пошёл лёгкий снег и припорошил его сверху тонко, по щиколотку. Шатров, проверяя, спустился по склону сам и на полпути сел на задницу и съехал до самого низа, под хохот часовых. Снизу он поднимался двадцать минут, на четвереньках, цепляясь ножом.

— Годится, — сказал он, поднявшись. — Пыжов, запиши бабам благодарность.

— Куда записать, товарищ лейтенант?

— В сердце, старшина. Бумаги у нас нет.

Пыжов записал в сердце и выдал каждой бабе по сухарю из своего неприкосновенного запаса, о существовании которого до той минуты знал только он сам.

Немцы пришли в десятом часу, с запада, от станции, и пришли всерьёз.

Сначала на опушке, в восьмистах метрах, появились сани, много саней, штук двенадцать, и с них посыпались фигурки в белых накидках. Потом фигурки развернулись в цепь, две цепи, одна за другой, и цепи пошли по полю к бугру.

Шатров смотрел на них из-за плетня на околице и считал. Выходило человек сто, может, чуть больше. Два пулемёта. На санях, отставших у опушки, короткое и толстое, наверняка ротный миномёт. Рота с усилением. Против двадцати девяти человек, из которых шестеро лежали в избе у Пелагеи, и против патронов, которых, если считать честно, было по три диска на автомат и по две обоймы на винтовку.

— Жора, — сказал Шатров. — Ты сегодня жадный. Понял? Ни одной очереди больше пяти патронов.

— Товарищ лейтенант, я ж ростовский. Мы жадные только до чужого.

— Сегодня всё чужое. Сегодня немецкое.

Цепи дошли до подножия бугра.

Передняя цепь пошла вверх. Один поскользнулся, упал, съехал вниз и сбил соседа. Ещё двое рухнули. Немец встал на колено, попытался ползти. Под снегом был гладкий лёд; сапоги с гвоздями не держали. Цепь остановилась, люди сбились в кучи.

— Лёня! — крикнул Шатров, не оборачиваясь. — Четыре!

Четыре удара. Пауза. Один. За дворами хлопнул миномёт. Мина разорвалась у сломанной ели, посреди сбившихся немцев. Кулешов сверился с данными на обоях, поправил прицел.

Колокол бил снова и снова. Шпак ругался, обрывая очереди на пяти патронах. С опушки отвечал немецкий пулемёт: щепа летела от плетня, Шатров прижимался к земле. Стрижов перебегал вдоль околицы, менял позицию. Между избами начали рваться мины. Бабы выглядывали из-за углов. Пелагея с коромыслом загоняла их обратно. Немцы трижды шли на бугор. Падали, скользили вниз, снова собирались у подножия.

Один раз они всё-таки вылезли. Слева, где огороды крайних изб спускались к склону уступами, бабы льда не лили, потому что там стояли плетни и таскать вёдра через плетни было неудобно. Туда-то, прижимаясь к плетням, выбралось человек пятнадцать.

Пыжов заметил их первым. Заорал, бросил гранату через плетень. Ещё двое бросили следом. Шатров прибежал под разрывы и немецкие крики. Из дыма выскочил рослый немец с винтовкой, без каски. Уши почернели от мороза.

Немец поскользнулся на утоптанной тропе, упал на колено. Шатров дал очередь. За ним выскочил второй, третий. Он стрелял, пока проём не опустел. За плетнями затихло. Уцелевшие скатывались вниз. Пыжов сидел в снегу, держался за плечо и ругался.

— Зацепило, старшина?

— Ерунда, товарищ лейтенант. Шинель порвали, гады. Новая была, с сентября.

На третьей атаке они наконец сообразили и пустили часть людей в обход, справа, по дороге, где склон был положе и где бабы льда не лили, потому что по этой дороге сами ходили за водой к ручью. Шатров видел это: на дороге показались трое саней, на передних стоял пулемёт, и за санями шли человек тридцать по накатанной колее, быстро, в затылок друг другу. Дорога выходила к деревне у мостика через ручей, в трёхстах метрах от последней избы.

— Жаров! — Шатров обернулся и нашёл сапёра глазами. — Мостик помнишь?

Жаров кивнул. Ещё позавчера Пыжов вернул ему тол. Сапёр дважды сходил к мостику. Теперь достал из-за пазухи провод, намотанный на палку, и присел.

— Когда первые сани на мостике будут, — сказал он деловито, ни к кому не обращаясь. — Вот когда будут. Ещё. Ещё немножко. Ну?

Первые сани въехали на мостик.

Жаров замкнул провод. Под мостиком рвануло. Взлетели доски, оглобля, ящик и пулемёт. Уцелевшая лошадь рванула назад, сминая колонну. Немцы попадали в сугробы по обочинам и залегли.

— Бабах, — Жаров произнёс это почти с нежностью и обернулся к Шатрову, ожидая похвалы.

— Молодец, Кирилл. Орден выпишу, как только найду, из чего.

Сенька Кудрявцев нёс Шпаку последний снаряжённый диск. Пригнулся, шагнул к пулемёту. Пуля с опушки попала ему в висок.

Сенька упал на Жору, диск — в снег. Шпак выбрался из-под тела. Посмотрел на Сеньку. Подхватил диск, вставил в пулемёт и дал по опушке длинную очередь, на полдиска.

Шатров ему ничего не сказал.

К четырём немцы прекратили атаки. На склоне лежали убитые. Уцелевшие отошли к опушке. Их миномёт замолчал. Кулешов оставил четыре мины на крайний случай.

В сумерках часть саней ушла к станции. Кулешов пришёл на околицу и доложил: у ближних саней кричали о пушке. Немецкий он знал по статьям Гильберта.

— «Холт ди Пак», — сказал Кулешов. — Привезите пушку. Противотанковую, наверное, других у них тут нет. Утром будут бить по избам прямой наводкой.

— Ну, значит, до утра мы здесь не сидим, — сказал Шатров и тяжело вздохнул.

На разбор собрались у Пелагеиной печки. Шатров сел с кружкой кипятка. Четыре вопроса: чего хотели, что вышло, почему не вышло, что делать завтра. В его батальоне к ним давно привыкли.

— Ну, по порядку. Что хотели?

— До темноты удержаться, — сказал Стрижов. — Удержались. Товарищ лейтенант, а можно я скажу, как я на правом фланге…

— Нельзя, сержант. Ты скажешь то, что мы и так видели. Что вышло не так?

— Сеньку убили.

Жора сказал это в печку, не повышая голоса, и все замолчали. Жора сидел на полу, на корточках, у самой заслонки, и смотрел в щель на огонь. Лицо у него было чёрное от пороховой копоти, и копоть на щеках была прочерчена двумя светлыми полосами, которые он не вытер и, наверное, даже не заметил.

— Сеньку убили. Почему?

— Потому что высокий был. — Жора помолчал. — Потому что я его за диском послал, а надо было самому.

— Нет, Жора. Потому что диски лежали не у пулемёта, а в десяти шагах от него, в ровике, чтобы не накрыло одной миной всё сразу. Это я так приказал. И Сенька за ними бегал как надо. На войне так бывает, когда всё сделано как надо. — Шатров отхлебнул кипятку. — Завтра ровик роем ближе и глубже, и ход к нему в полный рост. Ещё что?