Купол (СИ), стр. 36

Лошади оказались справные, сытые, гнедой мерин и кобыла с белой проточиной. Бэтээр подошёл, обнюхал мерина и прижал уши. Мерин отступил на шаг.

— Ревнует, — сказал Пыжов. — Он и к броневику ревновал. Ничего. Привыкнет. Гнедко — пусть будет Гнедко. А кобыла — Ласточка.

— Почему Ласточка?

— Потому что первая птица, которую я в этом году видел, товарищ лейтенант. На горловине. Летала над нами, когда танк горел.

Пленных оставили у ручья связанными. Ремни от их же винтовок. Повар просил что-то, кивая на котёл.

— Что он хочет? — спросил Шатров.

Лёня знал немецкий лучше всех, из школы и с эфира.

— Г-говорит, котёл к-казённый. Его за котёл отдадут под суд.

— Скажи ему, что котёл мы берём под расписку.

Пыжов вырвал из своей тетради листок, написал что-то карандашом, сложил и сунул повару в нагрудный карман.

— Что написал, старшина?

— «Котёл изъят Красной Армией для нужд раненых. Претензии к товарищу Сталину». И подпись. Неразборчивая.

Котёл на колёсах прицепили к подводе. Ушли через двадцать минут, на юг, в чащу, и Бэтээр шёл впереди, отдельно от новых лошадей, не оглядываясь.

Дальше шли с подводой. Санитарки ехали по очереди, а ночью, на привале, Пыжов сварил в немецком котле овсяную кашу на маргарине. Каша вышла серая и клейкая. Ели все, и никто ничего не сказал про цвет.

Тоня подошла к Шатрову, когда остальные уснули. Села рядом на корень.

— Товарищ лейтенант. Где?

Шатров не стал спрашивать, что «где».

— У ручья, в двадцати километрах к северо-западу от горловины. Ельник. Ель старая, с раздвоенной макушкой. Пыжов вырезал на ней звезду.

— Быстро?

— Сразу. Он рассказывал смешное. Про Бэтээра и простыню.

Тоня посидела. Подобрала с земли еловую шишку, повертела.

— Он мне бочку обещал, — сказала она. — Поставить у избушки. Под дождевую воду. Чтобы мы волосы мыли.

— Я знаю.

— Я тоже знала, что не поставит. Я ему не сказала. Пускай, думала, обещает.

Она встала и ушла к санитаркам. Шатров остался сидеть.

К болоту вышли на исходе третьих суток, двадцать седьмого, в сумерках.

С северного края, от Заболотья, над осокой поднимались дымы. Шатров насчитал четыре. Посты. Немцы стояли по берегу и жгли костры, не прячась.

— Нас ждут, — произнес Кулешов.

— Нас ждут с севера, — Шатров повёл колонну по опушке, на восток, к старой вырубке, где перед уходом они договорились с Лопатинским проводником о встрече. — А мы придём с востока.

Проводника звали Прохор. Мужик лет сорока, с рыжей бородой и одним передним зубом. Его держали на острове для связи, и каждую ночь он выходил на вырубку и ждал до рассвета. Ждал уже семнадцатую ночь.

Прохор вышел из-за пня, когда Шатров тихо свистнул.

— Живые, — сказал Прохор. — А мы гадали. Лука говорил, придёшь. Доктор говорил, корпус тебя не отпустит. Шура где?

— Здесь.

— А остальные?

— Остальные вышли с корпусом. Кто дошёл.

Прохор посмотрел на колонну: девки, подвода, котёл, лошади. Ни о чём больше не спросил.

— Немцы третий день стоят, — произнес он. — По северному краю. Лодки возят с Днепра, на машинах. Собак слышно. Вчера в Заболотье кричали всю ночь, кого-то допрашивали.

— Гать знают?

— Гать знаем мы, — Прохор поднял шест. — Подводу проведу. Котёл тоже. Если котёл не утопите.

— Котёл не утопим, — ответил Пыжов. — Котёл под расписку.

Через гать шли всю ночь. Прохор впереди, щупал шестом. Потом Бэтээр, который гать помнил и шёл по ней спокойно. Потом подвода с котлом. Гнедко дважды проваливался задними ногами, и дважды его вытаскивали на руках.

К острову подошли в половине третьего, когда небо над болотом уже серело.

Лука Ефимыч стоял у края гривы с фонарём, прикрытым ладонью. Рядом стоял Бурцев на костыле, вырезанном из берёзы.

— Ну, — сказал Лука. — Пришли.

— Пришли, Лука Ефимыч.

— Я Шуре говорил, — он посмотрел на Бэтээра, на подводу и на котёл. — Котёл-то откуда?

— Немцы подарили.

— Хорошие немцы.

Из темноты прибежала Нюрка. Босиком, в длинной рубахе. Ткнулась в Шуру, обхватила её руками и не отпускала.

Аркадий Львович вышел последним. В пенсне, в чёрном пальто, несмотря на июнь. Посмотрел на Шатрова поверх стёкол.

— Тридцать восемь, — сказал он. — Двое умерли на пятый день, от сепсиса. Я ничего не мог сделать. Остальные живы. Вы им должны были вернуться через неделю, лейтенант. Прошло восемнадцать дней.

— Простите, Аркадий Львович.

— Я не вам это говорю. Я им это говорил каждый день. Что вы вернётесь.

Шура уже ушла к шалашам. Её голос слышался оттуда, громкий, сердитый, как всегда. Кто-то из лежачих засмеялся.

Перед рассветом Шатров прошёл к северному краю острова.

Там, за полторы версты воды и кочек, на берегу горели костры. Четыре. Чуть дальше пятый. Ветер приносил запах дыма и, если прислушаться, собачий лай.

Пыжов подошёл, встал рядом. Котёл он уже отмыл и поставил у шалашей.

— Опять кольцо, товарищ лейтенант.

— Опять, старшина.

— Маленькое.

— Зато на нём никто, кроме нас, не сидит. Генералов нет. Штаба нет. Самолётов нет.

— А что есть?

— Котёл, — сказал Шатров. — И тридцать одна мина.

Пыжов подумал.

— Тогда нормально, — ответил он. — С котлом жить можно.

Глава 27

Лука Ефимыч рисовал болото палкой на земле, у костра, и рисовал его так уверенно, будто вырос на нём, хотя вырос он в Сокольниках, в шестидесяти верстах, и на Мшарском был до войны два раза, за журавлиными яйцами.

— Вот Лосиный, — сказал Лука и провёл длинный овал. — Вот гать, она с северо-востока, от вырубки. Шесть вёрст от Заболотья, и немец про неё не знает. Вот Заболотье, — он ткнул палкой в угол. — А между ним и нами плёс, чистая вода. По плёсу на лодке можно. Это ты, лейтенант, запомни.

— Запомнил.

— А тут, по краям плёса, мох. — Лука нарисовал кружки. — Кто по мху пойдёт, тот пойдёт. А кто в окно ступит, тот уже не выйдет. Окна мохом затянуты, сверху не отличишь. Корова ступит — и нет коровы. Урядник ступил — и нет урядника.

— А это что? — Шатров показал на маленький кружок к западу от овала.

— Гнилой остров. Сухой, с полверсты. Только там вода плохая, тухлая, и комары как воробьи. Никто не живёт.

Прохор, сидевший рядом, кивнул.

— А идти туда от Заболотья как раз мимо окон, — ответил он. — Если не знать, как.

Шатров смотрел на рисунок. Кулешов, сидевший на корточках за его плечом, тоже смотрел, и Шатров слышал, как Серафим шёпотом считает.

— Серафим, до плёса сколько?

— Если Лука Ефимыч рисовал в масштабе, а он рисовал в масштабе, хотя и не знает этого, — до ближнего края плёса восемьсот метров. До середины тысяча двести. Ветер с юга, это плюс.

— А до Гнилого?

— Тысяча четыреста. На пределе. Но можно.

Немцы пришли утром двадцать восьмого, как и ждали.

Шесть лодок вышли из камыша у Заболотья и пошли по плёсу. В каждой по шесть-семь человек, двое на шестах. Лодки были плоскодонные, рыбацкие, собранные по всему Днепру. Немцы сидели в них неловко, держали винтовки над водой.

По краю плёса, по мху, шли пешие. Человек сорок. Полицаи в чёрных шинелях, с длинными жердями. Впереди шёл мужик в картузе и показывал дорогу.

— Нашёл, значит, проводника, — произнес Прохор, глядя в бинокль, который ему дал Шатров. — Это Ерофеев. Объездчик лесной, из Высокого. Болото он знает. Только не всё.

— Какую часть он не знает?

— Ту, где окна.

Над Гнилым островом поднимался дым. Три костра, жирные, с сырым лапником. Их разожгли ещё затемно Лёня и две санитарки, Маня Лыкова и Пуговка, которые ушли туда ночью по пояс в воде, а утром вернулись, синие от холода и Шура ругала их полчаса, хотя сама же их и отпустила.