Купол (СИ), стр. 35

— Ну что, товарищ лейтенант, — сказал Пыжов, поправляя на плече вещмешок, в котором глухо звякнули друг о друга две банки ливерной колбасы. — Десант кончился.

— Кончился, старшина.

— А что началось?

— Партизанщина, — сказал Шатров, подумав. — Немецкое слово. Означает: сами себе генералы.

Глава 26

Фельдшер вынул пулю пинцетом и бросил её в эмалированную кружку. Пуля звякнула. Хорн посмотрел на неё и отвернулся к окну.

— Кость цела, герр гауптман. Мясо порвано. Месяц не поднимайте ничего тяжелее бинокля.

— Бинокль я поднимать буду, — сказал Хорн. — Остальное пусть носит Кесслер.

Кесслер стоял у двери. Лицо у него зажило, только над бровью остался бугристый рубец от лопаты.

Изба в Заболотье была чистая, с геранью на окне и с фотографией хозяина в красноармейской гимнастёрке, которую никто не снял со стены. Хозяйка с утра ушла к соседке и не возвращалась. Деревня стояла на северном краю Мшарского болота. Дальше, сколько видно в окно, тянулись кочки, осока, редкие кривые сосны и бурая вода.

Фельдшер наложил повязку, подвесил руку на косынку и ушёл. Хорн сел к столу, на котором лежала карта.

— Читайте, Кесслер.

Он развернул телеграмму из штаба армии.

— «Группа Белова ликвидирована. Остатки прорвались на юго-восток в ночь на двадцать четвёртое. Операция „Ганновер“ завершена. Части переходят к очистке района от мелких банд». Подпись.

— Ликвидирована, — повторил Хорн. — Прорвались. Обе вещи в одной строке. В штабе армии хорошие поэты.

— Что нам приказано?

— Очистка района от мелких банд, — Хорн постучал карандашом по карте. — Вот наша мелкая банда.

Карандаш стоял посреди зелёного пятна болота, у маленького овала с надписью от руки: «Лосиный».

Про остров Хорну рассказал старик из соседней деревни. Старика привели вчера: ходил на болото за клюквой ещё в октябре и видел дым. Клюквы с октября не стало, а про дым он помнил и рассказывал охотно, за пачку соли.

Сорок раненых. Может, больше. Женщины. Врач. Дорогобужская больница ушла туда в конце мая, это знали все деревни на тридцать вёрст.

— Метель ушёл с корпусом, — произнес Кесслер. — Пленные из арьергарда говорят, высотку держали десантники. Высотку бросили утром. Все ушли.

— Пленные видели, как он ушёл?

— Видели, как уходили.

— Это не одно и то же, — Хорн подвинул карту к себе здоровой рукой. — Он не уйдёт. На острове лежат люди, которых он вёз из Дорогобужа. Он им что-то обещал. Я не знаю что, но он всегда держит слово. Это его единственная слабость, и она очень удобная.

— Значит, мы ждём?

— Мы ждём здесь. Нужны лодки, плоскодонки, сколько найдёте по Днепру. Собаки из Смоленска. И человек, который знает гать.

— Гать знают партизаны Лопатина. Ни один не пойдёт.

— Тогда человек, который знает болото. Бывают такие. Лесники, охотники, старые бабы, которые ходят за клюквой. Найдите.

Кесслер записал. Хорн встал, подошёл к окну. Левый рукав куртки болтался пустым, правый был зашит. Он машинально потрогал шов.

Пуля прилетела с тропы в ельнике, сразу, без паузы. Тот, кто стрелял, увидел блеск и не стал думать. Хорн уважал это больше любой меткости.

— Он придёт с юга, — сказал Хорн. — Ночью. По гати. Мы встретим его на острове.

Сорок километров по лесу, где неделю назад стоял корпус, а теперь не стоял никто, Шатров рассчитывал пройти за двое суток.

К концу первой ночи стало ясно, что за двое не выйдет. Санитарки шли, пока шли, а потом садились и вставали уже с трудом. Тоня Рыбакова не садилась вовсе, и Шатров следил за ней внимательнее, чем за остальными.

Пыжов вёл Бэтээра. На вьюке сидели две самые слабые, Катя Кошкина и маленькая Лида из Сычёвки, которую в эшелоне звали Пуговкой.

— Товарищ лейтенант, — произнес Пыжов на рассвете. — Я вам как старшина говорю. Если до вечера никто ничего не съест, завтра нести будем не раненых, а санитарок.

— Что у нас осталось, старшина?

— Берёза. Её много.

— А в мешке?

Пыжов посмотрел на него долго, как на интенданта, который просит лишнее.

— В мешке не еда, товарищ лейтенант. Это вы сами говорили.

— Помню.

Кулешов шёл замыкающим и считал шаги. Привычка с зимы: шаги, азимут, расстояние в уме. Лёня шагал рядом с рацией за спиной. Рация молчала. Включать её было не для кого.

Шура шла впереди, за Шатровым. За ремень вьюка она больше не держалась.

Немцев учуяли раньше, чем увидели. Тянуло дымом и горохом.

Шатров поднял руку. Колонна легла.

Бивак корпуса стоял в овраге у ручья: шалаши из лапника, кострища, конские кости. Неделю назад здесь ночевал полк. Теперь у ручья стояла подвода, запряжённая парой лошадей, и вокруг неё ходили немцы.

Шатров насчитал восемь. Пожилые, в расстёгнутых кителях. Трофейная команда. Двое собирали брошенные винтовки и складывали на подводу, как дрова. Один сидел на ящике и курил. Остальные стояли у походного котла на колёсах и ждали, пока повар разольёт.

— Ефрейтор при котле, — шепнул Пыжов. — Это не солдат, товарищ лейтенант. Это кухня.

— Кухня с винтовками.

— Винтовки у них в козлах. У воды.

Шатров и сам видел. Пять карабинов стояли в козлах у ручья, шагах в двадцати от котла. Автомат был один, у того, что курил на ящике.

— Серафим. Где мины?

— Одиннадцать, товарищ лейтенант. Плита и ствол у Бэтээра на вьюке.

— Не надо мин. Котёл разобьёшь.

Кулешов кивнул. Он и сам не хотел разбивать котёл.

План был короткий. Пыжов с Лёней уходят вдоль ручья к козлам. Шатров берёт курящего. Кулешов и Шура держат подводу, чтобы лошади не понесли. Санитарки лежат и не встают, что бы ни было.

— Тоня, это и тебе.

Тоня кивнула и не легла. Шатров посмотрел на неё и покачал головой.

Она легла.

Всё заняло меньше минуты.

Курящий поднял голову, когда Шатров уже вышел из кустов. Потянулся к автомату и не дотянулся. Шатров ударил его прикладом и наступил на автомат.

— Хенде хох! Алле!

Повар выронил черпак. Двое у подводы подняли руки сразу, с винтовками в руках, и бросили винтовки, только когда Пыжов дал очередь поверх голов. Один рванулся к козлам. Лёня встал у него на дороге с наганом, и немец остановился, будто налетел на стену.

Двое ушли. Бросились в ручей, перешли его по пояс и скрылись в ольшанике. Шатров выстрелил им вслед и не попал.

— Догнать, товарищ лейтенант?

— Не надо. Пусть бегут. Через час будут в деревне, через три тут будет рота. За три часа мы уйдём.

Немцев посадили спиной к подводе. Шестеро. Пожилые, обозники, у одного на кителе медаль за зимнюю кампанию, которую сами немцы называли «мороженым мясом». Смотрели в землю.

Пыжов уже стоял у котла.

— Гороховый, — сказал Пыжов, нюхая черпак. — С салом. Немецкий армейский концентрат, сорок первого года. Звание ему, товарищ лейтенант, я бы дал капитана. За то, что горячий, — майора.

— Раздавай.

— Сперва Шура.

Шура подошла к котлу, заглянула в него, взяла у Пыжова черпак и сама налила первую кружку. Отдала Кате Кошкиной.

— Пить по глотку. Кто проглотит сразу, тот у меня будет лежать с животом до острова. А на руках я никого не понесу. Мне некогда.

Санитарки пили по глотку. Шатров видел, как у Тони дрожит кружка. Она держала её обеими руками и пила медленно, глядя в суп.

На подводе нашлись мешок овса, ящик галет, банки с маргарином и бидон с водой. Под рогожей лежали два ящика. Кулешов поднял крышку и замер.

— Мины, товарищ лейтенант. Восемьдесят один миллиметр. Немецкие. Двадцать штук.

— Лезут?

— В наш ствол? — Кулешов почти обиделся. — С зимы лезут. Восемьдесят один в восемьдесят два всегда лезет. Обратно — нет.

— Тогда грузи.

— Уже гружу.