Купол (СИ), стр. 31

— Может быть, он просто умный, герр гауптман.

— Умный угадывает. — Хорн сложил бинокль и убрал его в футляр. — Этот не угадывает. Он знает. Он ведёт себя так, будто прочитал приказ раньше, чем его написали.

Кесслер застегнул подсумок, подождал.

— Что теперь, герр гауптман?

Хорн повернулся к лесу.

— Теперь «Ганновер», — ответил он. — Он уже идёт, со вчерашнего утра. С тем, что есть. Без танков, которые он сжёг на узле. Без бензина, который он утопил в Угре. Без Остапенко. — Хорн помолчал. — Корпус окружают, а мы займёмся Дорогобужем. У него там больница, Кесслер. Восемьдесят раненых. Он их не бросит. Он никого не бросает.

— И что тогда, герр гауптман?

— И тогда он придёт туда, куда мы скажем. Как всегда.

Глава 23

Первые подводы с ранеными ушли из Дорогобужа в четыре утра, и Бэтээр тянул самую тяжёлую, с восемью лежачими, а на козлах рядом с Лукой Ефимычем сидели Нюрка и Митька, закутанные в одно одеяло.

С крыльца больницы Шатров провожал тридцать две подводы. Собирали двое суток по деревням — всё равно не хватило. Двенадцать лежачих несли санитарки, по четыре на носилки. Шура шла в голове.

Аркадий Львович ехал на последней подводе, с ящиками инструментов и лекарств, прямой, в пенсне, в чёрном пальто, которое он надел, несмотря на жару, потому что в пальто, объяснил он, влезает больше. Вели колонну партизаны Лопатина, на юг, за Днепр, через лес, в Мшарское болото, на Лосиный остров, куда, по словам Лопатина, немцы не совались даже зимой, когда болото замерзало.

Сивоконь ждал у ворот с конём. Ему пора к перевозу, но он смотрел на Шуру. Она остановилась перед ним. Шатров отвернулся к детям на козлах. Нюрка держала брата за рукав.

— Ты там это, — сказала Шура наконец, громко, на всю улицу, так, как говорила всегда. — Под пули не лезь. Мне тебя штопать некогда будет.

— Не полезу, — сказал Сивоконь. — Ты валенки-то взяла?

— Май на дворе, дурень. Какие валенки.

— Взяла, спрашиваю, или нет?

Шура помолчала, потом кивнула, коротко, и пошла дальше, за подводами, не оборачиваясь, и Сивоконь постоял ещё, пока она не скрылась за поворотом, и потом сел на коня и поехал к перевозу догонять эскадрон.

Пыжов проводил Бэтээра взглядом.

— Под расписку отдаю. Если Лука хоть раз хлестнёт — пусть потом не обижается.

— Сколько идти? — спросил Шатров у Лопатина.

— Тридцать вёрст. С лежачими два дня. Если немец не перехватит.

— Не перехватит, пока мы держим переправу.

— А сколько вы её продержите, лейтенант?

— Сколько надо, — ответил Шатров. — Двое суток.

Лопатин почесал бороду. Третий день «Ганновера»: немцы давили с севера, востока, запада.

Дорогобуж оставят завтра или послезавтра. Шатрову нужны двое суток.

Двое суток, пока колонна дойдёт до болота. Переправа была в восьми километрах к востоку от города, у Кузина перевоза, где Днепр делал петлю и где через реку был брод, мелкий в июне и глубокий в мае. По этой дороге немцы шли на Дорогобуж с востока. Других дорог с востока не было: справа болото, слева лес на крутом берегу, в котором, как говорил Кулешов, не пройдёт и гусеничный трактор, если только у трактора нет крыльев.

Отряд пришёл к перевозу к семи утра: шестьдесят три человека, два противотанковых ружья, миномёт Кулешова и сорок одна мина, последние, двадцать дисков к ППШ на весь отряд и по две обоймы на винтовку. Эскадрон Буряка, сорок сабель, стоял в лесу на левом фланге, и больше у Шатрова ничего не было.

— Товарищ лейтенант, — сказал Пыжов, раздавая завтрак, который был и обедом, и ужином: банку тушёнки на троих и по два сухаря. — Это последнее. Больше нету.

— Совсем ничего, старшина?

— Совсем. — Пыжов подумал. — Кроме того, что в мешке. Но то не еда.

— То не еда, — согласился Шатров.

Немцы пришли в одиннадцатом часу.

Два пикировщика прошли над перевозом, развернулись. Завыли сирены. Шатров вжался в окоп и следил за снижающимся самолётом.

Бомбы легли в лес за окопами. Одна в реку, подняв столб воды выше деревьев. Самолёты ушли, а через десять минут пришли снова. Всего заходили трижды. После третьего захода в окопах у перевоза лежали двое убитых и пятеро раненых, и раненых оттаскивали в лес, где Маня Лыкова, которую Шура оставила при отряде, перевязывала их на земле, под берёзой.

По дороге с востока вышла пехота, развернулась на лугу — около двухсот. Следом два штурмовых орудия без башен. Танков не было. Те, что предназначались для этой дороги, сгорели у рампы.

— Серафим. По лугу, по цепи. Как подойдут к ивам.

Мины разорвались в цепи у ив. Пехота легла, открыла огонь через реку. Штурмовые орудия выползли к броду. Снаряд попал в бруствер пулемётного окопа. Шатров пробежал туда. Пулемётчик убит, второй номер сидел и смотрел на окровавленные руки.

— Власов! Ружьё давай!

Никита Власов, долговязый, из второй волны, лежал у противотанкового ружья Кривцова, которое он забрал себе после Вадика Морозова и с тех пор таскал повсюду. Он выстрелил по ближнему орудию. Промахнулся, выстрелил снова, и пуля ударила в лобовую броню и отлетела, высекая искры. Орудие развернуло ствол в его сторону.

— В борт, Никита! Жди, пока развернётся!

Орудие выстрелило. Земля засыпала Власова. Он вылез, отплевался, вытянул ружьё. Дождался, когда самоходка повернёт к броду, и пробил борт. Из люка пошёл дым.

Второе орудие отползло назад, к ивам, и оттуда больше не выходило.

Трижды немцы входили в брод. Воды по грудь, течение сносило падающих. К вечеру отошли. Раненого вынесло на отмель у их берега. Он лежал в воде до темноты, никто не забрал.

Вечером, в затишье, Пыжов прошёл по окопам и роздал то, что называл последним: по сухарю на двоих и по глотку воды из реки, которую Маня Лыкова кипятила в котелке за берёзой. Кулешов сидел у миномёта и пересчитывал мины, и мин было девятнадцать.

— Серафим, — сказал Шатров, подсев к нему. — На завтра хватит?

— На завтра хватит на полдня, товарищ лейтенант. Если стрелять, как сегодня. А если экономить, то на весь день, но тогда они пройдут.

— Значит, не экономь.

— Я так и думал. — Кулешов поправил очки. — Я просто хотел, чтобы вы сказали.

Ночь Шатров провёл в окопе у самой воды. Он не спал. Он лежал на бруствере, на спине, и смотрел в небо, почти июньское небо, которое в конце мая уже почти не темнело, а только серело к полуночи и снова начинало светлеть к двум.

Внизу шумела река. Шумела ровно, настойчиво, на броде, на камнях, и в этом шуме было слышно всё: плеск рыбы, шорох камыша, далёкий крик выпи на болоте. Немец на отмели у того берега перестал барахтаться ещё в сумерках.

За спиной уходили восемьдесят два раненых. Шура, врач в чёрном пальто, дети под одним одеялом. Шатров проверил часы.

С другого берега запели про девушку у фонаря. Мелодия «Лили Марлен». В комендатуре под неё танцевали.

Ночью немцы не атаковали, ночью они переправлялись.

В третьем часу Шатров услышал всплески выше по реке, где лес подходил к воде. Послал Стрижова. Тот вернулся через полчаса: резиновые лодки, по десять человек. На нашем берегу уже около пятидесяти, идут к тылу перевоза.

— В тыл, — сказал Шатров. — Значит, утром ударят с двух сторон.

— Что делать будем, товарищ лейтенант?

До острова колонне полдня. Сдать перевоз раньше — немцы догонят её на дороге. Шатров пошёл на левый фланг.

— Буряк, — сказал он. — Где Буряк?

Буряк был в лесу, на левом фланге, как раз там, куда шли немцы с лодок. Шатров пошёл к нему сам, пешком, в темноте, и нашёл его у костра, прикрытого плащ-палаткой, где капитан кормил своего коня сухарями из ладони.

— Капитан, — произнёс Шатров. — Пятьдесят немцев идут по лесу вдоль берега, к перевозу. Через час будут у нас в тылу. Им надо дать по зубам, пока они в лесу, пока растянулись.

— В лесу на конях? — Буряк поднял на него глаза. — В темноте? Коням ноги переломаем.