Купол (СИ), стр. 30
Санитарки из эшелона стирали, разносили еду, перестилали. Косынки сшили из купола, который Шура забрала у Пыжова. Аркадий Львович теперь спал по пять часов.
На подоконнике в коридоре стояла консервная банка с полевыми цветами, лютиками и незабудками. Кто её поставил, никто не знал. Шатров постоял возле неё и пошёл искать Шуру.
Шура скатывала выстиранные бинты. Четвёртая стирка: серые, тонкие, рвутся от натяжения. На Шатрова не подняла глаз.
— Завтра в штаб группы, — произнёс Шатров. — Со мной. Возьмите двух девчонок, самых глазастых. И дегтярного мыла, сколько есть.
— Это для ваших своих?
— Для них. Их ждут через три дня, двадцать пятого. Может, двадцать четвёртого к вечеру. Человек триста. В нашей форме, с нашими документами, с нашим оружием. Скажут, что пришли из-за линии фронта, с пополнением, от пятидесятой армии.
— И вы хотите, чтобы я их в бане посмотрела.
— Хочу. — Шатров сел на табурет у двери. — Шура, вы за пять месяцев у нас в отряде всех перемыли. Сколько раз?
— Каждого раз по двадцать. — Шура положила бинт. — У каждого вши. У каждого, товарищ лейтенант. У Кулешова, у Стрижова, у Пыжова, даже у вас. У всех, кто здесь больше месяца. Их выведешь, через неделю новые. Хоть дёгтем, хоть керосином.
— А у тех, кто пришёл из-за фронта неделю назад?
Шура посмотрела на него.
— У тех, кто неделю, тоже есть. У окруженцев есть. У всех, кто в лесу был, есть. — Она взяла следующий бинт. — Нету только у тех, кто вчера из казармы.
— Вот. А казарма у них немецкая. С немецкой прачечной.
В штабе Белова майор особого отдела выслушал Шатрова. Откуда сведения? От пленного. Где пленный? Умер. Майор откинулся на стуле.
— Лейтенант Метелин, — произнёс он наконец. — Это вы полковника из бани взяли?
— Я, товарищ майор. С отрядом.
— И узел под Вязьмой вы жгли?
— Мой отряд, товарищ майор.
— И мост на Угре. — Майор взял со стола карандаш, повертел его в пальцах и положил обратно. — Я про вас слышал. Про вас все слышали. Вы, говорят, всё знаете заранее. Немцы у вас ходят по расписанию, как поезда. Я вам не верю, лейтенант. Не потому что вы врёте. А потому что так не бывает. Но я не дурак. Если вы правы, а я вас не послушаю, мне отвечать. Если вы неправы, а я вас послушаю, я потеряю один день и немного мыла. Что вам нужно?
Шатров попросил направлять всё пополнение с запада на санобработку. На околице — баня, три бочки горячей воды, Шура с помощницами. Основание: тиф, который с апреля гулял по краю. Вокруг, в огородах, заляжет отряд. Буряк — за селом.
— Тиф, — повторил майор. — Хорошо. Тиф так тиф.
Вечером Шатров обошёл штабное село. У школы стояли кони, коноводы дремали. Из радиостанции попискивала морзянка.
На улице кавалеристы, десантники, партизаны. Незнакомых не останавливали. Шатров проследил, как прошли к школе двое в чужих гимнастёрках. Ни один пост не спросил документов.
Завтра этим же путём придут триста человек. Шатров вернулся к бане проверить воду и посты.
Двадцать пятого после полудня с запада вышла колонна. Около трёхсот. Советская форма, петлицы, кубари. Шатров наблюдал из-за плетня.
Наши автоматы и винтовки. Целые сапоги, чистые шинели, сытые бритые лица. Шли в ногу. В корпусе так не ходили уже давно. Шатров посмотрел на банную дверь.
Командир колонны, высокий, представительный, с капитанской шпалой, доложил дежурному на околице, что пополнение из-за линии фронта прибыло в распоряжение генерала Белова. Дежурный, предупреждённый, сказал, что генерал рад, и что сначала баня, тиф, приказ. Капитан поморщился и сказал, что его люди здоровы, что они только что из-за фронта, что проверены.
Дежурный развёл руками: приказ, генерал строгий. Капитан осмотрел баню, бочки и Шуру. Согласился мыться взводами.
Первый взвод, тридцать человек, пошёл в баню.
Через десять минут Шура вышла, вытерла руки о фартук. Прошла мимо плетня, не повернув головы.
— Чистые. Все тридцать. Ни одной. И бельё у всех одинаковое, новое. А на белье штемпель. Орёл.
Шатров поднял руку. За плетнями, в огородах, этого жеста ждали сорок человек его отряда. За околицей, в роще, ждали сто двадцать всадников Буряка.
Шатров подождал, пока Шура и девчонки отойдут от дверей.
За плетнями сняли оружие с предохранителей.
Тридцать человек мылись в бане. Остальные стояли колонной. Из огородов ударили пулемёты, с двух сторон вылетели конники. Колонна рассыпалась. Одни стреляли, другие бросали оружие. Капитан рванул к бане, по-русски крикнул брать автоматы.
Стрижов подстрелил его у самой двери. Из бани выскакивали голые люди и бежали в огороды, и их ловили там же, в огородах, девчонки кричали, Шура ругалась, и через полчаса всё кончилось.
Пленных было сто сорок. Остальные легли у околицы или ушли в лес, и Буряк гонял их по лесу до ночи. Майор из особого отдела ходил среди пленных, смотрел на их лица, спрашивал фамилии и молчал, а потом подошёл к Шатрову.
— Ну, лейтенант, — произнёс он. — Считай, я тебе поверил.
— Спасибо, товарищ майор.
— Не за что. — Майор постоял, глядя на пленных, которых сгоняли к сараю. — Ты мне одно скажи. Ты знал. Ты знал за три дня. Откуда?
— Вши, товарищ майор, — сказал Шатров. — Немецкая поговорка: у кого нет вшей, тот не наш.
Майор посмотрел на него, хрипло засмеялся. Хлопнул по плечу и ушёл.
Гауптман Хорн стоял на опушке рощи в трёх километрах от села и смотрел в бинокль, как у околицы сгоняют к сараю пленных.
В цейсовский бинокль Хорн различал сарай, пленных в кальсонах, кавалеристов. У трёх бочек суетились санитарки.
Круглолицая кричала что-то у бани. Рядом с дверью лежал Остапенко. Бывший майор Красной Армии, перешёл в октябре. Неделю назад Хорн принял его под командование. Триста человек довёл без потерь. Дальше бани не прошёл.
— Баня, — сказал Хорн вслух, опуская бинокль. — Опять баня.
Кесслер промолчал. Хорн стоял бледный, поджав губы.
Операцию придумали не в его штабе, и он был против. Он говорил в штабе армии, что русские в тылу не дураки, что у них свои особисты и что колонна в триста человек, прошедшая из ниоткуда, вызовет вопросы. Ему ответили, что форма будет безупречной, оружие советским, документы подлинными, и что у Остапенко есть опыт.
Хорн сказал, что безупречность и есть главная ошибка: окруженец пятый месяц не бывает безупречным. Его не послушали, и теперь Остапенко лежал у бани, а триста человек, собранных по лагерям военнопленных, отобранных, проверенных, обученных, частью лежали у околицы, частью сидели у сарая, частью бежали по лесу от кавалеристов.
На Крите сорок человек его роты за два часа сократились до восьми. Там тоже ждали: греки, англичане, новозеландцы. Стреляли по висящим, по людям у контейнеров.
Потом говорили, что англичане читали шифры. Сейчас Хорн снова смотрел на людей, которых противник встретил по своему плану.
Но не это беспокоило Хорна больше всего.
Хорн снова навёл бинокль на баню. Вода подготовлена, санитарки ждут. Баню устроили заранее. И позиции у плетней тоже.
Они знали, что придёт колонна. Они знали, откуда она придёт, когда придёт и под каким видом. Они знали это тогда, когда Остапенко ещё не вышел из лагеря под Смоленском.
— Кесслер, — произнёс Хорн, не опуская бинокля. — Сколько человек в штабе армии знали про операцию?
— Не знаю, герр гауптман. Человек двадцать, может, тридцать.
— Двадцать или тридцать. — Хорн опустил бинокль. — В штабе армии нет русских шпионов, Кесслер. Я проверял. Абвер проверял. Если бы там был шпион, мы бы знали. А русские знали. — Он помолчал. — Этот лейтенант. Метель. Он знал про Бычий брод. Он знал про засаду у Сокольников и пришёл с другой стороны. Он знал про аэродром. Он знал, куда бить на узле. Теперь он знал про Остапенко. Он всегда знает на шаг вперёд. Иногда на два.