Купол (СИ), стр. 22

На западе уже гремело. Над лесом поднялось зарево: Буряк начал раньше расчётного времени. Сабиров шёл третьим, с ружьём Кривцова. Оставить его отказался: Федотово.

За ольхой он шагнул на открытое место и упал лицом в ручей. Издалека донёсся сухой щелчок.

Все легли.

Шатров залёг в воде. Ноги быстро онемели. На фоне зарева чернела колокольня. До неё от ольхи метров триста.

Стреляли по силуэту на снегу. Под кустами пока не трогали. Шатров посмотрел на тёмную полосу у обрыва.

Сабиров лежал в трёх шагах, ружьё под ним. Из Казани. Играл пальцами по прикладу, будто на мандолине. Больше Шатров о нём почти ничего не знал.

Стрижов, лёжа рядом, дышал Шатрову в ухо.

— Откуда, товарищ лейтенант?

— С колокольни, наверное. Снайпер. Он видит овраг.

— Значит, он и тут ждал.

— Значит, ждал, Стрижов. Везде ждал.

Холод поднимался к животу. Хорн прикрыл и овраг. Шатров подтянул автомат, показал на нависшие корни.

Под обрывом ручей поворачивал. Туда с колокольни не достать.

Шатров показал туда рукой, и поползли по воде, под обрывом, прижимаясь к корням, и снайпер больше не стрелял. Сабирова оставили в ручье. Забрать его сейчас значило выйти на открытое место и лечь рядом.

У колодца стояла новая виселица. В избе старосты светилось одно окно, у двери никого. Шатров пять минут наблюдал из-за сарая. Без часового. Незачем: здесь ждали его.

— Стрижов, — сказал он шёпотом. — Если через пять минут меня не будет, уводи всех оврагом. Обратно тем же путём, под обрывом.

— Товарищ лейтенант…

— Это приказ, сержант. Это ко мне пришли, не к тебе.

Шатров достал гранату, разогнул усики чеки. Пересёк двор в полный рост. Дверь открылась. В тёмных сенях пахло капустой, из комнаты падал свет. Он толкнул вторую дверь ногой.

За столом под лампой сидел Хорн. Серо-зелёная куртка с широкими карманами, белый балахон на стуле. Лет тридцать пять, узкое лицо, светлые волосы, седина в усах. Рядом с чаем — пистолет. На лавке Ванька, связанный, с кляпом. Больше никого.

Человек за столом поднял глаза от кружки и оглядел Шатрова, гранату у него в руке и палец, продетый в кольцо чеки. Руки к пистолету он не протянул.

— Guten Abend, Herr Leutnant, — сказал он. Потом поправился и сказал по-русски, медленно, с ошибками, но вполне понятно: — Добрый вечер. Я вас ждал. Вы очень… пунктуальный. Для русского.

— Для немца вы очень гостеприимный, — ответил Шатров. — Дверь не заперта. Часового нет.

— Часовой бы вас убил. — Хорн пожал плечами. — А мне хотелось посмотреть. Садитесь, если хотите. Чай есть. Правда, чай немецкий, эрзац. Ваши консервы, говорят, лучше.

Шатров остался у двери. Выдернул чеку, удерживая рычаг. Хорн перевёл взгляд с гранаты на его лицо. Помолчали.

На носу у Хорна шелушилась обмороженная кожа. Он отпил эрзац-чай и поставил кружку.

— Вы моложе, чем я думал, — сказал Хорн. — Мне говорили, двадцать один год. Я не верил. Вы воюете не как двадцатилетний.

— А как же я воюю?

— Как человек, который это уже делал. Много раз. — Хорн отпил из кружки. — На Крите меня учили, что десант погибает на земле в первые два часа. Нас тоже так учили, и нас так и убивали. Греки, англичане, новозеландцы. Мы висели на деревьях, и они стреляли. Я видел, как ваши падают в январе. Как мы на Крите. Я думал, это будет легко. А потом пришли вы, и стало трудно. — Он поставил кружку. — Откуда вы это знаете? Вы не можете этого знать. Вы в армии два года. Где вы учились?

— Вас учили на Крите. А нас в сугробе. Сугроб учит быстрее.

Хорн засмеялся. Смех у него был короткий, сухой, неожиданный, и лицо от смеха сразу стало моложе.

— Хорошо. Не хотите, не говорите. — Он посмотрел на гранату. — Вы понимаете, что за дверью мои люди? Шестнадцать человек. Их было больше, но ваш кавалерист сейчас жжёт мою станцию, и половину я туда послал. Вы умный человек, вы это знали. Но шестнадцать осталось. Вы выйдете из этой избы, и вас убьют.

— А вы не выйдете, — сказал Шатров. — Я разожму пальцы, и мы тут останемся все трое. Вы, я и мальчишка. Мальчишку жалко. Вас нет.

Хорн посмотрел на Ваньку, затем на руку с гранатой.

— Знаете, как это называется у нас в армии? — сказал Шатров. — Патовая ситуация. Немецкая поговорка: кто первый моргнёт, тот и проиграл.

— Это не немецкая поговорка. — Хорн чуть приподнял бровь.

— Будет немецкая. Вы её запомните.

Хорн опять засмеялся, коротко, и встал. Встал он медленно, держа руки на виду, взял со спинки стула белый балахон и надел его, аккуратно, через голову, а пистолет оставил на столе.

— Сегодня ничья. Мальчика забирайте. Деревню я не трону, я обещал. Я держу обещания, господин лейтенант, как и вы. — Хорн остановился у двери. — Мои люди вас пропустят. До оврага. Дальше не обещаю. Дальше будет война.

— До встречи, гауптман.

— До встречи, Шнеештурм.

Хорн вышел. Негромко приказал что-то по-немецки, из темноты ответили. Шатров перерезал верёвки, вынул кляп. Ванька встал. Левая рука Шатрова всё ещё сжимала гранату; пальцы свело.

Баню топили в Гридине весь понедельник, три бани сразу: Пелагеину, фроловскую и ещё одну, у вдовы Кошкиной, которая, по словам Пелагеи, была самая жаркая на деревне, потому что покойный Кошкин клал каменку сам и клал с умыслом.

Отряд мылся по восемь человек. Шура осматривала на вшей, каждого второго отправляла стричься. Пыжов работал овечьими ножницами Кошкиной. К полудню остриженные прятали голые макушки под шапки.

— Товарищ санинструктор, — взмолился Стрижов, когда очередь дошла до него. — Меня-то за что? У меня ж причёска. Я ж в Москве в «Метрополе» стригся.

— Вот в «Метрополе» пусть тебе вшей и выводят, — сказала Шура. — Садись.

— Шура, ну хоть чуб оставь!

— Чуб у кавалериста, — сказала Шура и покраснела, и отвернулась, и Пыжов, стоявший с ножницами, крякнул и принялся стричь Стрижова так быстро, что тот не успел ничего сказать.

Пыжов стриг до темноты. Когда очередь кончилась, он сел на крыльцо, положил ножницы на колени и долго сидел, глядя на кучу срезанных волос, светлых, тёмных, рыжих, которую ветер разносил по двору.

— Сабирова стричь не пришлось, — сказал он, не поднимая головы, когда Шатров вышел на крыльцо. — А у него волос был густой. Чёрный, как смола. Я ещё в феврале думал, вот кого стричь буду долго.

— Не надо, старшина.

— Не буду. — Пыжов взял ножницы. — Я так. Для порядка.

Шатров мылся последним, ночью у Кошкиной. После третьего ковша пришлось спуститься с полка. Сабирова забрали из ручья под утро, похоронили у берёз за кладбищем. Хорн оставил пистолет на столе, но на овраг поставил снайпера.

Теперь Хорн знает его в лицо. Стрижова у сарая тоже могли видеть.

На крыльце у Пелагеи сидели Лука и Ванька. Мальчишка в новой рубахе ел кашу. Лука встал, снял шапку, поклонился в пояс.

— Не выдумывайте, Лука Ефимыч.

— Я не выдумываю. Я благодарю. — Лука выпрямился и надел шапку. — Товарищ командир. Ещё одно. Гаврюшка пропал.

— Какой Гаврюшка?

— Сокольнический. Который про Уварово немцам доносил. Со вчерашнего утра его нету. Баба его говорит, на станцию уехал, на санях, с немцами. А перед тем… — Лука посмотрел на Пелагею. — Перед тем у меня выспрашивал, где отряд ночует, когда в Гридине. У кого. В какой избе.

Пелагея смотрела на огоньки в деревенских окнах. Затем придвинула к Ваньке чугунок.

— Кашу доедай, Ванька, — сказала она наконец. — Остынет.

Глава 17

— Пятое апреля, — сказал Кулешов, поднимая голову от листка, исписанного цифрами. — По формуле Гаусса. Юлианский календарь, поправка на тринадцать дней. Пасха в этом году пятого апреля.

— Я знаю. — Пелагея не обернулась от печи.

— Откуда же вы знаете, Пелагея Ивановна?

— Отец Никодим в тридцать седьмом сказал, перед тем как его увезли. Сказал, до сорок пятого года запомните, я вам на каждый год скажу. Я и запомнила.