Купол (СИ), стр. 20

На следующий день пришла девчонка из Кузьминского, та, что сообщила о трёх пленных. Девять километров пешком в чунях, обмотанных тряпками. На ногах пузыри. Шура увела её к Пелагее, усадила в тепло. Там девчонка заговорила.

Броневик пришёл в Кузьминское утром, вместе с санями, на которых ехали немцы в белых балахонах, и среди них был высокий, худой офицер, который ни разу не повысил голос. Немцы шли по дворам и смотрели на баб. Смотрели на кофточки. У кого на плечах, под тулупом или поверх, был парашютный шёлк, тех выводили на улицу.

Хромую Настю, которой в феврале продавали шёлк за валенки, вывели первой. Её избу подожгли первой. Потом ещё шесть. Людей не трогали, только выгнали из изб на мороз, с детьми, в чём были, и заставили смотреть, как горят дома. Офицер в белом сказал через переводчика, что так будет с каждой деревней, где кормят парашютистов и где носят парашютный шёлк. Что шёлк теперь не валюта, а приговор.

— Он так и сказал? — переспросил Шатров. — Приговор?

— Так и сказал. Переводчик говорил, я слышала. — Девчонка смотрела на Шатрова снизу, из-под Пелагеиного платка, мокрыми глазами. — А Настя стояла и смотрела, как её изба горит. И кофточка на ней была, шёлковая. Она её так и не сняла.

Шатров вышел на крыльцо. Бабы у колодца стояли кучкой, и было тихо. На нескольких из них, поверх тулупов, белели шёлковые кофточки. Пелагея вышла следом и встала рядом с ним.

— Сымать надо, — сказала она. — Всем. Сегодня же. И в печь.

— Не надо в печь, Пелагея Ивановна. Спрятать. Шёлк ещё пригодится.

— Для чего пригодится, командир? Чтоб по нему нас жгли?

Пыжов, стоявший на ступеньках ниже, откашлялся.

— Это что ж выходит, товарищ лейтенант, — сказал он негромко. — Банк-то наш лопнул. Не от инфляции. От немца.

— Выходит, так, старшина.

— А я говорил, в валенки надо. — Пыжов посмотрел на баб у колодца, на белые кофточки поверх тулупов, и махнул рукой. — Валенки немец не жжёт. Валенки он сам носит.

Шатров смотрел на дорогу к Кузьминскому. Броневик ушёл из засады. Два противотанковых ружья не смогли его поразить. Для бутылки с бензином надо подойти на двадцать шагов, для связки гранат — на пять. Пока отряд ищет его, он жжёт следующую деревню.

— Кривцов, — позвал Шатров, не оборачиваясь.

Федот Кривцов, сидевший на крыльце с ружьём на коленях, поднял голову.

— Сколько весит этот броневик, как думаешь?

— Тонн шесть, товарищ лейтенант. Может, семь.

— А сколько весит лёд на Уже в конце марта?

Кривцов подумал, почесал подбородок и сказал, что лёд в конце марта не весит ничего, потому что в конце марта это уже не лёд, а каша, и дороги тоже каша, и в эту кашу броневик сядет по брюхо и не вылезет, если его туда загнать.

— Вот и загоним, — сказал Шатров и пошёл в избу, к Пелагее, спросить, какие дороги в районе раскисают первыми.

Глава 15

— Потешные огни, — сказал Жаров мечтательно, глядя в костёр. — Мой дед на Нижегородской ярмарке потешные огни пускал. Для купцов. Колесо огненное, фонтаны, ракеты с хвостом. Купцы ему по сто рублей за вечер платили, а он всё пропивал за три дня и приезжал домой в Саратов в одних подштанниках.

Костёр горел на сухом пригорке над Ужей. В последнюю неделю марта снег осел и потёк по оврагам. На дорогах стояла вода с глиной. Речной лёд пожелтел, по ночам трещал.

Третьи сутки отряд ждал на пригорке. Портянки сушили на животе, под гимнастёркой. Шура приходила из Дорогобужа раз в два дня. Осматривала ноги и ругалась: у половины окопная стопа, у остальных скоро начнётся.

Спички отсырели. Сухие остались у Пыжова: в жестянке из-под монпансье, клеёнке и парашютном шёлке. Он выдавал по одной, считал каждую.

— А ты в деда пошёл?

— Я лучше. — Жаров подкинул в костёр ветку, и та зашипела, мокрая, и выпустила облако пара. — Дед только для красоты пускал. А я для дела. Мне, Стриж, красота без дела неинтересна. Вот если в красоте ещё и немец взлетает, это другое дело. Это искусство.

За две недели броневик прошёл Пестово, Холмы и Ярцевку. Приходил утром с тридцатью карателями на санях. Те искали шёлк, стропы на юбках, банки от консервов, розданных Восьмого марта.

Найденное объявляли уликой, избу поджигали. Баб выгоняли на улицу, башенный пулемёт держал их под прицелом. Шатров дважды устраивал засаду. Броневик уходил. По мёрзлой дороге шёл быстро, ружьё в лоб его не брало.

Пелагея указала дорогу через Мокрый лог, от Холмов к Уварову. Низина вдоль Ужи, под снегом всю зиму вода. Весной затопит по колено. Броневик сам туда не пойдёт. Надо заманить.

Позвали через Гаврюшку.

— Гаврюшка, — сказал Лука Ефимыч, когда Шатров спросил его, кому в Сокольниках немцы верят. — Он у них за главного доносчика. Только он, товарищ командир, трус. Трус, он ведь как флюгер. Куда дует, туда и крутится. А дуть сейчас, сами знаете, откуда начало.

— Откуда же дует, Лука Ефимыч?

— От вас. — Лука пожевал трубку. — Как вы полковника из бани вынули, так Гаврюшка у меня три раза спрашивал, правда ли. Я говорю, правда. Он говорит, а меня они тоже из бани вынут? Я говорю, тебя, Гаврюша, из бани выносить не станут, тебя из-под лавки достанут. Он теперь спать не может.

Гаврюшка работал на немцев за соль и керосин. Лука выяснил: полицай боялся, что немцы уйдут, а партизаны останутся.

Шатров послал Луку к Гаврюшке. На следующий день полицай доложил на станции: Метель ночует в Уварове, у вдовы Сомовой, бабы там ходят в шёлке. Ни десанта, ни Сомовой там не было. Дорога к селу была одна — через Мокрый лог.

Броневик пришёл на третье утро, как Пелагея и говорила, со стороны Холмов.

С пригорка Шатров заметил броневик. Крест на борту, пулемёт в башне. Машина раскачивалась на дороге, колёса швыряли грязь. Сзади трое саней.

Лошади проваливались по бабки. Броневик спустился в лог, проехал сорок метров и сел всеми шестью колёсами по оси. Мотор взревел, из выхлопа пошёл чёрный дым.

Колёса крутились вхолостую. Машина сдала назад на полметра, села глубже. Каратели спрыгнули с саней, упёрлись в корму. Ноги уходили в грязь до колен.

— Пошли.

Отряд спустился двумя оврагами. Первыми очередями сбили толкавших. Остальные рванули к саням за винтовками. Добравшиеся залегли, ответили. Башня повернулась к Стрижову. Пулемётная очередь срезала ольхи над оврагом, ветки посыпались на бойцов.

— Кривцов! По щелям!

— Щели у него маленькие, товарищ лейтенант, — крикнул в ответ Кривцов. — С палец.

— А ты попади в палец, Федот. Ты ж охотник.

Кривцов лежал за кочкой в двадцати метрах. Упёр сошки в мокрый мох, выстрелил в щель водителя. Из брони выбило искры. Пулемёт замолчал на секунду, башня развернулась к нему.

Кривцов перезарядил, ударил в башенную щель. Пулемёт затих. Со стороны саней ответил ручной. Федот уткнулся лицом в мох. Шатров видел с сорока метров: больше он не поднялся.

Каратели держались ещё минут десять. Потом, когда Стрижов обошёл их с тыла по логу и забросал гранатами, те, кто остались, подняли руки. Их было девять.

Пыжов подошёл к кочке, перевернул Федота, закрыл глаза. Сел рядом в воду. Стрижов снял шапку.

— Он ведь в щель попал, товарищ старшина. Два раза попал. Я видел.

— Попал. Он всегда попадал. Он из Ветлуги был. Там все попадают.

Пыжов поднял ружьё, понёс к саням. Отдал только по приказу Шатрова — Сабирову.

Броневик стоял посреди лога, по оси в грязи, с молчащей башней и работающим вхолостую мотором, и оттуда никто не выходил.

Жаров обошёл машину, постучал прикладом по борту. Взобрался на корму, ударил по башенному люку.

— Эй, внутри! Хенде хох! Или бабах!

Внутри не ответили. Жаров достал бутылку бензина, показал перед смотровой щелью. Снова ударил по люку.

— Бабах! — крикнул он, показывая бутылку. — Понимаешь? Бабах, капут!

Люк приоткрылся. Высунулись руки, затем голова в чёрном берете. Молодой немец посмотрел на бутылку, на бойцов и вылез. За ним ещё двое. Водитель спрыгнул из переднего люка, провалился по пояс. Его вытянули за ворот.