Просто Игрок II (СИ), стр. 9

— Вот оно как, ну слава богу, — Он улыбнулся и тут же поморщился, видать, горло ещё драло.

Пакет он подтянул к себе за ручку и заглянул внутрь.

— Опа-опа, бананчики! Лёх, мне тут кашу дают протёртую, такую, что моя бабка беззубая постеснялась бы её есть, а ты бананы приволок. Ну спасибо тебе, родной, спас ты меня!

Он вытащил один, да только пальцы у него тряслись, и кожура никак не поддавалась. Пришлось забрать у него банан и чистить самому.

— Погоди есть, а тебе их можно вообще? — я пришурил глаза и поспешил сначала спросить, а то накормлю его еще.

— Да, все в порядке, — он кивнул и потом перевел взгляд на мои потуги почистить банан.

— Два инвалида, — произнес он и посмеивался. — Одному есть нечем, другому чистить нечем. Нас бы в цирке показывать.

Я невольно усмехнулся и протянул ему банан. Откусывал он понемногу и долго жевал, а глотал через силу, и всякий раз морщился, однако улыбаться при этом не переставал.

— Мне как трубку из горла вынули, я первым делом медсестру спросил, замужем ли она, — сказал он, прожевав. — А она мне: вы, жених, сначала глотать научитесь.

Тут я уже не выдержал и расхохотался, а мужик на соседней койке оторвался от кроссворда и глянул на нас поверх очков, словно мы ржем над какой-то дурацкой шуткой.

— Да ладно медсестра, — Толик махнул на меня бананом. — Ты лучше послушай, какое мне кино снилось, пока я там лежал. Хоть сериал снимай.

— Ну-ка, давай своё кино.

— Прикинь, очутился посреди Тулы, смотрю на небо, а оно серо-зеленое, — он ткнул пальцем в потолок. — И всё в трещинах, как стекло битое. По улицам рогатые ходят. Прям у нас в Заречье, мимо «Рассвета», и топают, как к себе домой. Врач говорит, от лекарств такие глюки бывают. А я ему: чего ж тогда не русалки, раз уж глюки?

Улыбка у меня сползла сама. Такое небо я видел у теплотрассы, с теми же трещинами, а на рогатых за этот месяц насмотрелся на всю жизнь вперёд. Кожура от банана смялась у меня в правой руке, хотя я и не заметил, когда успел её сжать. Хотел было сказать ему, что никакой это не бред, только зачем ему это знать?

Толик тем временем смеялся над своими русалками, пока смех у него не перешёл в кашель. Откашливался он долго, держась за грудь, а когда наконец отдышался, то уже не улыбался и смотрел прямо на меня.

— Слушай, Лёх, — Толик покосился на соседа с кроссвордом и заговорил тише, при этом пододвинувшись ко мне. — Ты только не рассказывай никому, хорошо? Решат, что у меня кукуха поехала, и всё, ни на какой пост меня больше не пустят.

— Да кому я расскажу? О чем ты вообще? — мне его тон сразу же не понравился, но я продолжал слушать, как ни в чем не бывало.

— Я серьёзно. — Он нашарил мою правую руку, в которой так и была зажата кожура, и вцепился в неё трясущимися пальцами. — Лех, не галлюцинация это и никакой не бред. Я там был, понимаешь? Вот как тебя сейчас вижу, так и их видел. Готовь матерью покляться, что все это сучья правда! — он слегка повысил голос и сразу же посмотрел на соседа, правда взгляд у него был раздраженный до ужаса.

Сосед встретился глазами с Толиком и моментально отвернулся к стене, сделав вид, что его здесь нет.

Держал он некрепко, однако руку я так и не убрал. Смотреть ему в глаза не получалось, поэтому я уставился на недоеденный банан на тумбочке. Такое небо я видел сам, и тех, кто ходит под ним, тоже, поэтому догадывался что, все, что он сказал, чистая правда.

— Могила — выдавил я. — И я тебе верю, Толь. Слышишь? Верю.

Толик долго смотрел на меня, словно проверял, не вру ли я ради него, а потом разжал пальцы и откинулся на подушку. Улыбнулся он через силу, правда одними губами.

— Ну и ладно, — сказал он и прикрыл глаза. — Значит, мои мозги еще не до конца сплавились под ИВЛ.

Больше он ничего не сказал. Я посидел рядом, пока дыхание у него не выровнялось, а потом тихо поднялся, чтобы не разбудить. Пакет с бананами переставил поближе к его руке, а то проснётся, и тянуться к тумбочке ему будет тяжко.

Всю дорогу домой я думал о том, что Толику теперь придётся таскать это в себе одному, точь-в-точь как мне.

…

Рыжая встретила меня у порога и сразу сунулась носом в пакет с продуктами. Пельмени я закинул в морозилку, тушёнку с макаронами расставил на полке, а сам сел на кухне и вытянул ноги. Корка на коленях уже не стягивала кожу, как утром, зато правое плечо опять заныло, видать, от пакета.

Только сидеть просто так я не мог, странное чувство срочности буквально гнало меня вперед. Поэтому решил заняться струной. Рядом с рыжей я её ещё ни разу не пробовал, хотя нить при кошке всегда выходила толще.

Тянуть её голыми пальцами я больше не собирался, ведь она мне подушечки рассекла до мяса. Натянул перчатку на правую руку, после чего кончик струны вытянул с указательного прямо сквозь неё, прилепил к ручке кухонной двери, а другой конец отнёс к батарее.

Поперёк кухни повисла голубая черта толщиной почти в палец. Там она в траве была еле видна, а тут светилась на всю кухню.

Рыжая тут же уставилась на неё и припала к полу, нервно подёргивая хвостом. Нажать на струну даже рукой в перчатке я не рискнул, поэтому взял со стола деревянную лопатку и опустил на неё плашмя.

Лопатка развалилась пополам, даже не скрипнув, и обе половинки стукнулись об пол. Я поднял одну и провёл пальцем по срезу, а тот оказался гладкий, будто рубанком прошлись. Следом на струну полетело кухонное полотенце, и на пол упали уже две тряпки.

Я как раз нагнулся за второй половинкой, когда рыжая сорвалась с места и прыгнула прямо на Струну. У меня в этот момент вся кошачья жизнь перед глазами пронеслась, и единственное, что успел сделать, так это заорать:

— Стой, дурёха!

Да только было поздно. Рыжая повисла на струне всеми четырьмя лапами, качнулась взад-вперед и даже не пискнула. Я подскочил к ней, насколько пустили колени, и подхватил её под живот.

Сразу же схватил ее лапы, вытянул на себя, чтобы проверить, но они у неё оказались целые и даже шерсть на пузе не тронута. Какого хрена? Деревяшку она пополам разрезала, как нож масло, а тут хоть бы хны!

Тут-то я и заметил, что когти у неё до сих пор горят красным, хотя со струны я её уже снял. Скорее всего, это заслуга этих самых горящих коготков, ведь ими-то она за неё и цеплялась. Рыжая тем временем возмущённо мяукнула, что ей не дали повисеть подольше, вывернулась у меня из рук и снова полезла на струну.

Снимать её со струны пришлось ещё дважды, пока до меня не дошло, что проще убрать саму струну. Стоило выкинуть голубую черту из головы, как она погасла, а рыжая шлёпнулась на линолеум и обиженно на меня мяукнула.

Я опустился обратно на табуретку и глянул на левую руку. Под бинтом пальцы опять дёргало, и сжать их я так и не мог. В том разрыве укрепление на ней пробовать побоялся, ведь неизвестно было, что эта штука сделает с открытыми порезами. Только у рыжей горящие когти, похоже, тоже держатся на какой-то силе и её же берегут, так почему бы и мне свою руку не подлатать?

Попробовал я так же, как на ломе, положил левую кисть на колено, выкинул всё из головы и стал прислушиваться к ней. Под бинтом сразу же проступил белый свет, вот только продержался он пару секунд и погас. Думал-то я при этом о том, как сильно она болит.

— Да ну, — расстроенно произнес, но попыток не бросил, а наоборот, приложил максимум усилий.

Со второго раза пошло лучше, потому что боль я отодвинул и думал только про ладонь, про каждый палец по очереди. Свет разошёлся под бинтом до самого запястья, пальцы дёргать перестали, а когда я попробовал их согнуть, средний и безымянный даже шевельнулись. Радовался я недолго, ибо затылок заломило, а ноги под столом стали ватными. Свет я отпустил сам, чтобы обессиленным не навернуться с табуретки.

Затылок ещё ныл, когда рыжая запрыгнула мне на колени и принялась обнюхивать бинт там, где только что светилось. Если руке от этого лучше, то кошке, может, и подавно? Положил я правую ладонь ей на спину и стал прислушиваться уже к ней.