Просто Игрок II (СИ), стр. 22
— Да зачем вы так? Сам же полез, мне и…
— Всё, Лёш, решено. — Пахомов хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — С тебя сейчас спрашивать — только хуже делать. А про шум свой потом расскажешь, как поправишься.
По тому, как он это сказал, стало ясно, что про шум он мне не поверил, вот только допытываться больше не стал. Уже у двери Пахомов обернулся и хлопнул себя по лбу.
— Тьфу ты, чуть не забыл! Рюкзак твой Димка в каптёрку закинул, на полке лежит. Никто его не открывал.
У меня аж от сердца отлегло, и впервые за утро я вдохнул поглубже, хоть в груди сразу засвистело. Раз никто не открывал, значит, все мое добро на месте!
— Спасибо вам за всё.
— Давай-давай, яблочки там, кефирчику, хотя какой кефир, пронесет тебя еще. — Пахомов кивнул на тумбочку и вышел.
Дверь за ним закрылась, а я всё смотрел на это яблоко. Раньше рот мне затыкала система, а сегодня соврал я сам, хотя мог выложить всё как есть. Теперь Пахомов будет отдуваться перед собственником за то, чего даже не знает, и долг этот целиком на мне. Ничего, как на ноги встану, так и отдам, а сейчас надо позвонить Никите.
Стоило медсестре заглянуть проверить капельницу, как я её окликнул.
— Сестричка, телефон мой из приёмного не принесёте? Сыну позвонить надо.
— Сестричка… — Она глянула на флакон, потом на меня и покачала головой. — Ладно, схожу, как освобожусь. Только лежите.
…
Вернулась медсестра быстрее, чем я думал, и вместе с телефоном протянула мне какую-то бумажку.
— Распишитесь, что получили, а то мне потом за него отвечать.
Расписываться пришлось на весу, и закорючка вышла кривая, но медсестру и такая устроила. Стоило ей выйти, как я перевернул телефон экраном к себе и замер, ведь тот был покрыт засохшей кровью.
Пришлось слюнявить палец и соскребать ногтем, пока сквозь бурые разводы не проступили пропущенные. Два от Димки в среду утром, а над ними один от Никиты, и сообщение уже вечером: «Пап, чё хотел?»
Гудки всё шли, и я уже решил, что не возьмёт, когда в трубке пискнуло, а следом загудел ветер.
— Отец⁈ — по его удивленному голосу, я понял, что Никита явно не ждал, что перезвоню. — Ты чё, я ж тебе в среду звонил, а ты не взял!
— На смене был, закрутился. — Соврал я не задумываясь, ведь иного сказать и не мог. — Ты сам-то где? На улице что-ли?
— Ну… окно у нас. — Где-то рядом с ним заржали, и кто-то позвал его по имени. — Да щас! Пап, погоди, отойду.
Окно у него, как же. Выкручивался он ровно так же, как я перед Пахомовым полчаса назад, а уличать его у меня язык не повернулся.
— Мама сказала, ты со школой совсем завязал. — Начать хотел мягче, только вышло, как вышло. — Двойки, говорит, одни.
— Нажаловалась уже, значит. — Никита ощетинился. — Пап, ну хоть ты не начинай, мне её дома хватает.
— Не нажаловалась, а попросила. Она ж за тебя переживает, дурень. Одиннадцатый класс, ЕГЭ на носу…
Сам услышал, как по-учительски это прозвучало, и поморщился. Тут бы сказать попроще, только по телефону, когда даже лица его не видно, ничего путного в голову не лезло.
— ЕГЭ, ЕГЭ… — Никита фыркнул. — Химичка душит меня, хоть ходи, хоть не ходи. Да и пацаны мои нормальные, чё она к ним прицепилась? Мы ж ничего такого — гуляем и всё.
Он говорил и говорил — про химичку, про какого-то Санька с девятого этажа, про то, что мать паникует на ровном месте, а я слушал и не узнавал себя. Голос был родной, который я столько раз хотел услышать, только ни одно его слово во мне не цеплялось. Месяц назад я бы за такие двойки ему всю плешь проел, а сейчас никак не мог заставить себя за него испугаться, и вот от этого мне стало страшно.
Да что ж это со мной такое? Сын же единственный, а я его слушаю, как телик какой-то!
— Пап? Ты там уснул, что ли?
— Тут я. — Пальцы вдруг стали ватными, и я прижал телефон к уху покрепче. — Слушаю.
— Ну и вот. — Он замолчал, а потом выдал вполголоса: — Ты вообще, пап, чего вдруг? Тебя то нет годами, а то сразу про школу. Ты где был, когда я в первый класс шёл?
Этого вопроса я боялся с того самого дня, как Марина попросила с ним поговорить. Отговориться можно было работой или тем, что мать не пускала, только всё это было бы неправдой.
— Не было меня, Никит. — Каждое слово я выдавливал через силу. — Тут ты прав, и сказать мне тебе на это нечего.
На том конце стало тихо, даже ветер куда-то делся.
— Только поэтому и звоню. — Кашель подкатил к горлу, и я сглотнул его, лишь бы не сорваться посреди фразы. — Не хочу, чтоб ты был как я. Понял?
Никита шумно выдохнул.
— Схожу я на эту химию, доволен?
— Доволен.
— Оте… Пап, — он снова замялся, будто бы тоже не мог подобрать слов в этом разговоре — А чего ты хрипишь так? Сам на себя не похож.
— Простыл. — тут я правда не соврал, чего уж там — На посту продуло.
— А, ну лечись тогда. — Позади снова заорали, и он заторопился. — Всё, пап, мне бежать надо. Ты это… звони хоть иногда.
Связь оборвалась раньше, чем я успел ответить, а я всё держал телефон у уха, и на душе было паршиво до одури. Пацан сам попросил звонить, а я ему за пять минут наплёл с три короба.
Ладно — что сделано, то сделано. Рыжая там без корма и воды, а врач велел лежать до завтра. Лишнюю ночь она не протянет, да и я тут с ума сойду, поэтому, едва медсестра пришла менять флакон, я попросил позвать доктора.
— Обход у него. — Она поджала губы. — Как освободится, придёт. А вы бы поспали пока, а то серый весь.
Спать не хотелось, только делать было больше нечего, и взгляд упёрся в капельницу. Капли падали одна за другой, и, к своему удивлению, я принялся считать каждую, хотя раньше на таком себя не ловил. На второй сотне сбился, начал заново…
…
От увлекательного занятия меня отвлек скрип стула. Врач устроился на том же месте, где утром сидел Пахомов, и листал папку. Флакон над головой висел пустой, а раз он докапал, проспал я никак не меньше пары часов, что было очень странно, ведь сама система сказала, что сон не требуется… Мож меня реально так выжало всего, что тело просто отказывает?
— Проснулись? — Папку он захлопнул. — Медсестра говорит, вы меня звали. Домой, небось, собрались?
— Собрался, доктор. — Сел я, ухватившись за край койки, и на этот раз голова почти не кружилась. — Кошка у меня дома без воды. Сдохнет ведь.
— Кошка… — Врач хмыкнул и покачал головой. — Я ж вам утром велел подумать. Вы понимаете, что кровотечение может повториться прямо в такси?
— Понимаю.
— Тогда позвоните кому-нибудь, пусть покормят. Соседям там, знакомым.
Об этом я думал, пока капли считал. Ключи лежали в куртке, куртка в приёмном, а пусти я к рыжей хозяйку, та бы её мигом на улицу выставила. Пахомову из-за меня и так досталось, чтобы его ещё и кошку кормить гонять.
— Некому, доктор.
— Ну да, — Спорить он больше не стал, только вздохнул и достал из папки бланк. — Читайте и подписывайте, раз решили. Держать вас силой я права не имею.
Бланк положил на его папку, а её пристроил на колено. Буквы прыгали перед глазами, и читать всё подряд я не стал, остановился только на строчке «последствия отказа мне разъяснены». Над ней рука и зависла. Разъясняли мне их ещё в диспансере, и тогда я подписал не глядя, чтобы помереть спокойно и никому не мешать. А сейчас подписывал, чтобы жить, и от этого никак не мог опустить ручку на бумагу.
Стержень сперва только царапал лист, и я черкнул пару раз по краю, прежде чем вывести подпись.
— Вот и славно. — Врач забрал бланк и убрал в папку. — Вещи в приёмном получите. А направление я вам всё равно оставлю — мало ли передумаете.
Направление он положил на тумбочку, рядом с яблоком Пахомова, и уже у двери обернулся.
— За кошкой вы своей следите, Алексей Николаевич. Может и за собой начнете?
Дверь за ним закрылась, а я так и сидел, глядя на направление. Потом сложил его вчетверо и спустил ноги с койки, и от холодного пола пальцы на ногах поджались.