Просто Игрок II (СИ), стр. 11

Нажал на вызов, пока не передумал, и приложил телефон к уху. Гудок шёл за гудком, а на шестом звонок сбросили.

Кольнуло меня это сильно, вот только обижаться права у меня не было. Сам столько лет не звонил, а теперь хочу, чтобы он с первого гудка трубку хватал. Набрал одним пальцем «Никит, набери, как сможешь», дождался, пока сообщение уйдёт, и сунул телефон в карман.

До «Рассвета» я доехал на маршрутке и всю дорогу держал правую руку в кармане, гадая, как сегодня поведёт себя палец. Без десяти восемь я уже стучал в служебную дверь.

Засов лязгнул не сразу, а когда дверь всё-таки открылась, на пороге стоял здоровый мужик в куртке нараспашку и тёр пальцами висок.

— Вы Кондратьев, да? — Он посторонился, пропуская меня внутрь. — Димка я, Шишков. Пахомов сказал, вы к восьми подойдёте.

— Он самый. — Я протянул ему правую руку.

Шишков пожал её и скосил глаза на мою замотанную кисть, но спрашивать ничего не стал. Он прошёл к столу с мониторами и подвинул ко мне журнал.

— Тихо тут у вас, жуть просто. Я до этого на складе сидел, там хоть погрузчики всю ночь катаются, а тут ни звука. Да еще и к утру башка разболелась, хоть вой.

Он поморщился и принялся массировать лоб.

— Ещё и знобило под утро, думал, простыл. Да здоровье у меня бычье, так что думаю, что это просто акклиматизация, место-то новое.

Ручка так и замерла у меня над журналом, стоило вспомнить Люду с касс. Тамара Ивановна как-то жаловалась, что та третий день ходит с мигренью и кассы на второй линии виснут, а вскоре после этого Люда пропала. Неужто и этого прихватило?

— Ночью у касс был? — Я расписался и поднял на него глаза.

— Ну да, обход же. — Шишков пожал плечами. — Постоял у дверей опечатанных, фонариком посветил. После того, что тут в сентябре было, стрёмно, честно говоря. А чё?

— Да так просто спросил.

Может, это и правда акклиматизация, вот только на душе всё равно заскребло. Мужик всю ночь просидел на моём посту, пока я дома с кошкой возился, так что хоть таблеткой я ему помочь мог. Рюкзак я расстегнул ровно настолько, чтобы не показался лом, и нашарил блистер обезбола. Выдавить таблетку одной рукой не вышло, пришлось прижать блистер к столу и продавить её большим пальцем.

— На, выпей, это от головы поможет.

— Ого, спасибо. — Шишков закинул таблетку в рот и запил холодным чаем из кружки у монитора. — А вы прям с аптечкой ходите?

— Привычка. — Я кивнул на дверь. — Иди домой, Дим, и ложись. Если не полегчает к вечеру, сходи к врачу, нечего тут геройствовать.

— Да какой врач, меня ж Пахомов только посадил. — Он махнул рукой, но куртку всё-таки застегнул до горла. — Отосплюсь, и пройдёт.

У двери он натянул капюшон и, держась за голову, вышел на улицу. Ждать до утра было некого, поэтому засов я задвинул сразу и остался один на весь торговый центр.

Сидеть у мониторов я не стал и пошёл на обход, ведь после рассказа Шишкова хотелось глянуть на кассы своими глазами.

Кассы были на другом конце первого этажа, так что идти пришлось через всю галерею. Раньше днём тут от детского визга уши закладывало, а сейчас роллеты на всех магазинах были опущены, и шаги мои гулко отдавались от них. Не первую смену сижу в закрытом центре, а привыкнуть к этой пустоте так и не смог.

На полпути правую руку в кармане начало припекать. Вытащил её, а указательный палец горел голубым до ладони, хотя в прошлую смену так ярко не светился.

Чем ближе я подходил к гипермаркету, тем сильнее палец тянуло к его сведённым створкам. Полоска с печатью на стыке была целая, а из-за створок не доносилось ни звука. Я прислушался и не сразу заметил, что перестал дышать.

Захотелось проверить, не чудится ли мне, поэтому я отошёл назад по галерее. Сияние село до кончика пальца, а стоило вернуться, как снова залило его до ладони, да и сам палец дёрнуло, совсем как во дворах за «Южным».

Рука по привычке потянулась к лямке рюкзака, вот только он остался на посту, и пальцы схватили воздух.

Получается, Шишков всю ночь колесил по ТЦ, и из-за рубца у него начались приступы головной боли? Вот только я не слыхал, чтобы ко всему этому еще и озноб прибавлялся. Неужто дела совсем плохи?

Торчать тут с пустыми руками было глупо, поэтому я развернулся и пошёл обратно. Самое странное, что сияние не гасло, даже когда я почти дошел до каптерки.

До обеда я просидел у мониторов. Все шестнадцать камер показывали пустые галереи да стоянку, где за утро не остановилась ни одна машина. Телефон я то и дело доставал, вот только сообщение Никите висело непрочитанным. В школе небось сидит, а может опять шляется где-то со своей компанией.

К двум часам ноги от сидения затекли, поэтому я решил обойти здание снаружи.

Когда дошел до служебного входа, то увидел, что на ступеньке лежали четыре красные гвоздики, перетянутые резинкой. Утром, когда я стучал в дверь, их тут не было.

Кому они предназначены, я и так понимал. Наверное, Нине с утренней смены и новенькой, чьё имя Пахомов так и не вспомнил. Легли они из-за меня, ведь это я вышел тогда на шестидесяти и оставил дыру дозревать. Попросил бы прощения, только вот уже не перед кем…

Ветер подгонял цветы к краю ступеньки, поэтому я поднял их и пристроил у стены, а потом долго стоял над ними, пока не продрог.

Прислонился спиной к стене, достал пачку и бросил взгляд на пятиэтажки, что стояли далеко за стоянкой. У людей, живущих там, всё шло своим чередом: работа, садик, ужин да телевизор перед сном. Про отравление в «Рассвете» тут каждый слышал, вот только что было на самом деле, никто из них и знать не знает — ни про рогатых, ни про зелёное небо, ни про то, что у касс за опечатанными створками зреет дыра, которая в любую ночь может выплеснуться прямо под эти окна.

И, может, оно и к лучшему. Пусть себе живут и ничего не знают, им и своих забот хватает.

Стоило задвинуть за собой засов, как палец снова дёрнуло, что уже довольно сильно напрягало, ведь раньше он так далеко не брал.

Когда на стоянке зажглись фонари, я погасил основной свет и оставил дежурный. Сел к мониторам, и взгляд зацепился за картинку с камеры над кассами, которая пошла рябью.

Правая рука сама по себе вцепилась в край стола. Неужели дыра проснулась?

Я чуть ли не прилип лицом к мониторам, и к своему ужасу обнаружил, что остальные камеры показывали всё ту же пустоту, а над кассами картинка рябила и рябила.

…

Ближе к полуночи рябь перекинулась на соседнюю камеру, ту, что смотрела на вход в гипермаркет. Сидеть сложа руки и пялиться на это я больше не стал, поэтому взял со стола фонарик и пошёл к кассам.

Палец разгорелся ещё в галерее и с каждым шагом тянул всё сильнее, так что под конец я и сам не заметил, как прибавил шагу. У створок его рвануло к бумажной полоске на стыке, и я зашипел сквозь зубы.

Разглядеть, куда он меня тащит, хотелось сразу, поэтому я посветил сквозь стеклянную стену гипермаркета. Луч скользнул по кассам и упёрся в седьмой проход у стены, откуда я и вышел тогда на шестидесяти процентах.

Сколько бы я не стоял и не заглядывал внутрь, окно упорно не появлялось. А вдруг там пусто, и я как идиот тут что-то выжидаю? Однако не все так просто, ведь в прошлую смену камеры молчали, а рябью они пошли, когда я сам сидел в этой дыре. Выходит, она там, и окно выскочит лишь когда подойду вплотную. Для этого придётся сорвать печать, за которую с меня три шкуры сдерут.

Первым делом захотелось набрать Серого, ведь кроме него рассказать о таком некому. Я нашёл его номер в последних вызовах, да так и застыл с пальцем над экраном. Стоил ли тягать его сюда?

Он ведь сорвётся ко мне из Москвы посреди ночи и полезет следом. Знакомых он уже потерял, так пусть хоть сам целым останется.

Нет уж, его я сюда не потащу, ведь эта дыра явно из-за меня открылась, мне ее и закрывать.

Телефон я убрал. Руки ходили ходуном, и курить захотелось до одури, поэтому я пошёл к служебному входу. Вместе с пачкой из куртки вылезла мятая визитка Лапина, которую я с самого допроса так и таскал с собой.