П.С.И.Х.0 2 (СИ), стр. 39

— Хорошо.

Развивать успех задания я решил в другой раз, чтобы ненароком не запороть прогресс. Все-таки я прекрасно осознавал, что не каждый человек может долго выдерживать общество психа вроде меня.

А потому я свернул листы в трубочку, убрал их во внутренний карман олимпийки и вышел, на ходу посмотрев на часы. До конца большой перемены оставалось двенадцать минут, а мне еще предстояло каким-то образом перехватить ОБЖшника. Значит, на второй этаж, к мастерской, и желательно бегом.

На лестнице между первым и вторым меня перехватили.

— Роман Дмитриевич! — Алена, держась за перила, спускалась мне навстречу и улыбалась во все тридцать два. — А я как раз думала, куда ты пропал. Пойдем обедать? Сегодня гороховый суп, я узнавала.

— Не могу. Тороплюсь.

— А после? Я могу занять…

— У меня дело на весь урок. Извини.

— А. Ну да. Конечно… — она кивнула, поправила блузку, хотя та и так сидела идеально, и развернулась, пропуская меня в потоке несущейся мелкотни. — Тогда в другой раз, беги.

И сама устремилась вниз, перебирая ступени куда быстрее, чем раньше.

Вывод напрашивался простой и очевидный. Проголодалась. Видать, большая поклонница школьного разваренного в кашу горохового супа с гренками. Блюдо весьма на любителя. Но я все равно мысленно пожелал ей приятного аппетита и побежал наверх, скользя в запахе моря, оставшемся на лестничном марше.

Приятный аромат.

К мастерской я подскочил ровно в тот момент, когда в замке повернулся ключ.

— Петр Николаевич!

Трудовик обернулся. Сухой, жилистый, на полголовы ниже меня, в синем засаленном рабочем халате. Из-под воротника торчала клетчатая рубашка, на носу — очки, на плече — сумка, с выглядывающим из бокового кармана пучком зеленых черенков, замотанным во влажную газету. Руки он вытирал на ходу, и по ним читалась вся трудовая биография: заусенцы, въевшаяся морилка, длинный белый шрам через костяшки.

— О. Физкультура! Генина смена. — мужчина глянул на наручные часы, а потом на меня. — Если вы насчет ведомости, то я ее сдал.

— Я насчет другого. Найдется пять минут?

— Пять минут найдется в четверг. — часы удостоились второго взгляда. — Автобус у меня, молодой человек. В десять-пятнадцать был утренний, следующий в двенадцать-пятьдесят, и на нем я планирую сидеть у окна. А вам разве не пора в столовую? Или, скажем, скакалки пересчитать?

— Скакалки пересчитаны. У меня окно до седьмого урока, так что время есть. Вопрос в вашем.

— Ишь ты. — он смерил меня еще одним взглядом. — Ладно, излагайте. Но коротко.

— У десятого класса долги по вашим предметам. Я обещал им закрыть их в обмен на общественно полезный труд, и они его уже отработали. Дело за малым — мне нужно, чтобы вы поставили зачеты. Готов предложить что-нибудь взамен.

Заготовок у меня имелось три штуки, включая заход через больную спину, и ни одна не понадобилась. Психо в свое время утверждал, что честность статистически дешевле. Похоже, в кои-то веки его статистика совпала с реальностью.

Петр Николаевич помолчал, глядя на меня снизу вверх, и в третий раз посмотрел на часы. Что-то в них его, видимо, убедило.

— Двенадцать-пятьдесят… — повторил он со вздохом, будто прощаясь с местом у окна. — Поеду на следующем. Заходите.

Он отпер дверь обратно и щелкнул выключателем. Под потолком рядами загорелись лампы, и половина начала неистово моргать, словно подмигивая в эпилептическом припадке. Который мог бы случиться у какого-нибудь неподготовленного психа. Но не у меня. Я же уже почти нормис.

Внутри пахло опилками, лаком и почему-то яблоками. Вдоль стены выстроились верстаки с тисками, а над ними на щитах висел инструмент — каждый на своем гвозде в нарисованном контуре. На стенде у двери соседствовали график кружка, объявление о конкурсе скворечников и плакат по оказанию первой помощи при поражении током. Судя по расположению, поражение током планировалось сразу после скворечников.

— Ну. — трудовик-ОБЖшник поставил сумку на верстак и поправил очки. — Теперь подробно. Что за труд, кто отрабатывал и почему я об этом узнаю последним.

Я изложил подробно: субботник, чужой газон у погоревшего дома, сегодняшняя бумага, моя попытка застать его в понедельник. Петр Николаевич слушал, разбирая на столе какие-то бруски, и кивал в такт.

— Газон, значит. — подытожил он. — Видел я тот газон. Прилично сделали, поди ж ты. Ладно, физкультура. Скажу честно: эти долги мне самому, как гвоздь в ботинке. Там же не программа, а проект. Творческая, понимаешь, работа. Они мне в мае сдали шесть табуреток, на каких сидеть страшнее, чем…

— Прошу прощения, но я обещал закрыть ОБЖ. — аккуратно перебил я. — Труд — только Гусеву.

— ОБЖ? Ну там тоже забот хватает. Они мне по группам планы эвакуаций делали. С замером этажей. А на первом лестницу перекрыли и… и вот таскается этот хвост с мая. А возиться с балбесами мне охоты никакой. У меня дача. Отработали? Отработали. Все, закрыто. Давайте список.

— Список дам. Сейчас напишу. Есть листочек?

— Ишь ты! Быстрый какой! — хмыкнул мужчина. — У меня встречная просьба будет. Поможете станок починить. Токарный, вон тот, у окна. Там вдвоем надо: одному держать, другому крутить. Самому никак. Ученикам такое не доверишь — потом пальцы по всему классу собирать. Опять.

— Опять?

— Шутка.

Пауза после этих слов повисла длинноватая для шутки. Ну да не мое дело.

Станок оказался токарным по дереву, годов выпуска примерно брежневских. Задняя бабка у него не фиксировалась, и все лечение сводилось к тому, чтобы один человек удерживал кожух, пока второй, лежа на полу, затягивает разболтанный крепеж в позе, не предусмотренной природой для человеческого скелета.

Держал я. Крутил Петр Николаевич. Разговор шел кусками, от усилия к усилию.

— Левее возьмите… во-от так. ОБЖшника нам, между прочим, лет пять обещают. Отдельного.

— И как?

— И кряк. Никак. Совмещаю. — снизу донеслось кряхтение и скрежет. — Раньше тут четыре станка стояло. Теперь полтора. Этот вот — половина.

— А вторая половина где?

— Вторая половина, молодой человек, ушла туда же, куда пол-этажа на первом. — он выбрался из-под станка, сел на пятки и вытер лоб запястьем. — Вы человек новый, вам простительно не знать. Держите крепче, еще два оборота… Был у нас до Людмилы Анатольевны директор. Деятельный мужчина. С размахом. С амбициями. Решил себе на первом этаже дворец построить. Сауна, бассейн, зимний сад, бильярдная на четыре стола.

— Бассейн?

— Ну а как же. Мне монтажник рассказывал, лично трубы видел. Четырехметровой глубины чаша, с подсветкой. А чтобы народ мимо не шастал, он взял и лестницу целиком выпилил. Между первым и вторым. Пришел я как-то в понедельник — а лестницы нету. Учителя, значит, в обход через вторую, дети в обход, а ему нормально, у него отдельный вход планировался. С колоннами.

— И где теперь этот директор?

— А кто ж его знает. Говорят, в Сочи, санаторием руководит. — Петр Николаевич снова полез под станок. — Оборудование тогда списали половину, под шумок. И станки мои туда же уехали, на этот его дворец. Может, он на них сейчас балясины точит… Так, отпускайте потихоньку. Потихоньку, я сказал!

Я отпустил потихоньку. Бабка держалась.

История получалась занятная. В версии Людмилы Анатольевны фигурировали кабинет, диван и двадцать кубометров пустоты, а бассейнов, зимних садов и колонн не значилось. Либо кто-то из них ошибался, либо привирал, либо всего понемногу. Уточнять я не стал. В том числе потому, что человеку, живущему внутри обсуждаемого «дворца», задавать наводящие вопросы не с руки.

— Давайте список. — сказал трудовик, поднимаясь и отряхивая колени. — Кого там закрывать?

Я продиктовал по памяти фамилии с субботника и добавил сегодняшних, включая Гусева. Петр Николаевич записал их карандашом на обороте какого-то чертежа, перечитал, хмыкнул и убрал листок в нагрудный карман.