П.С.И.Х.0 2 (СИ), стр. 34

Вторым уроком пятый «Б» попытался устроить в зале регби с волейбольным мячом. Мяч я выхватил из рук пробегавшего мимо Ильи Губина.

— Отдайте! — потребовал мальчишка, до сих пор сохранивший кличку «Снайпер».

— Отдам в конце урока. Если время останется. И вообще мяч руками носят только вратари, а вратарей в волейболе не бывает.

— А в чем бывает?

— В хоккее. Там их еще палками бьют. В смысле клюшками.

Высокоинтеллектуальный диалог заставил детей застыть, переваривая информацию, а тут уже подоспел я и направил их неуемную энергию в рабочее русло. Подготовка к зачету по низкому старту должна идти строго по плану.

По крайней мере у большинства.

А вот в девять пятьдесят пришел десятый класс. Мой собственный. Точнее, подшефный.

До конца года у нас с ними предстояло еще где-то тридцать совместных уроков, за время которых мне полагалось сделать из класса самый сплоченный коллектив школы. Задание на шестьдесят очков. И теперь-то я знал, что это никакие не шестьдесят, а как получится. Возможно, даже больше. Если сильно постараться.

Варя Тихонова возникла передо мной с журналом раньше, чем я успел о нем вспомнить.

— Роман Дмитриевич, журнал. Заполните до конца урока, пожалуйста, а то мне потом с ним на алгебру бежать.

— Заполню.

— И ручкой, пожалуйста. Карандашом Галина Сергеевна возвращает.

— Ручкой.

— И до конца урока. Не после.

— Варя, ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?

— В июле.

Класс тем временем растекся по залу. Только если на прошлой неделе они стояли поодиночке и мелкими группками, то теперь… они все еще стояли поодиночке и мелкими группками. Разве что одна из них оказалась чуть больше, и оттуда долетали обрывки фраз по типу: «Копоть — имбофильтр» и «Нет, восемь мешков, я считал».

Чудес не бывает. Но кое-какой вклад в общее дело я внес.

Восемь мешков. Субботник. Чужой газон за сгоревшим домом, убранный нами безо всякого поручения. Выходит, чтобы люди начали разговаривать, их достаточно на четыре часа вывести на улицу и выдать грабли вместо мобил.

Обе Кати стояли отдельной парой у шведской стенки, плечом к плечу, головой к голове и с одним телефоном на двоих. Фамилии я выяснил, заполняя ведомость. Катя Ярош и Катя Мурзагалиева. Пришлось запомнить, потому что на Катю-один отзывались обе, а до Екатерины второй девчонки еще не доросли.

Кстати, до субботника эти двое между собой вообще не общались.

Милана Каунис переоделась в форму и держалась чуть в стороне. Пока я разговаривал с Варей про журнал, она трижды на меня посмотрела, всякий раз первой отводя взгляд, а на четвертый вообще развернулась к стенке и стала поправлять и без того идеально сидевший носок.

Напряжение — вероятность 41%. Вина — вероятность 84%.

Восемьдесят четыре — как будто бы много. Хотя… Для человека чьи трусы мне пытались «пришить», и чей отец лазил у меня тут по стенке в поисках камеры, а потом извинялся и жал руку… Может, даже и мало.

Скорее всего, девушка боялась, что ее опять во что-нибудь втянут. Сначала белье, потом камера. Мать еще в родительском комитете… Надо бы снова сказать ей, что я на нее не в обиде. Только не при всех. И не за время учебного процесса. Такого пункта в моем рабочем плане нет.

Прозвенел звонок, и я пересчитал переодевшихся по головам. Двенадцать из двадцати девяти присутствующих против восьми на прошлой неделе. Прогресс налицо, хотя до половины не дотянуло. Не говоря уже о девяноста процентах, запрошенных Психо.

Вот, например, и Костя Орлов стоял у стены отдельно от всех и не переоделся. Джинсы, серая толстовка с вытянутым воротом и те же кеды — темно-синие, стоптанные, аккуратно зашитые по шву грубой ниткой. Чищеные. Руки в карманах, плечи подняты, взгляд в пол. К группе, гудевшей про мешки, он не подошел, хотя в субботу таскал наравне со всеми.

Раздражение — вероятность 79%.

Раздражение — это понятно. Рост как у жирафа и возраст семнадцать лет. В таком состоянии людей раздражает примерно все, включая погоду и собственные конечности. Разберемся по ходу дела.

Тут ко мне подошла девушка, которую прежде мне видеть не доводилось. Невысокая и плотно сложенная. Каштановые кудри торчали во все стороны и явно жили отдельной жизнью, ресницы походили на два веера, а довольно крупный нос ничуть не выбивался из гармоничной картины загорелого лица.

Она встала передо мной и посмотрела прямо в глаза. Не искоса, как Милана, и не мимо, как Костя. Прямо. И не мигая. Почти как я сам.

— Роман Дмитриевич, а откуда у вас седая прядь?

Я заглянул в журнал. Аделаида Рубинштейн, шестнадцать лет, прошлый урок пропустила, а на этот явилась в брюках и джемпере. Опрометчивое решение.

— Я такие вопросы с бесформенными не обсуждаю.

— Я в форме.

— Не похоже.

— Очень даже в форме. — повторила Аделаида, не моргнув и глазом. — Мальчикам, между прочим, нравится.

Аргумент оказался неожиданным, но формально безупречным.

— Ну тогда другое дело. — развел руками я. — Слушай.

Некоторые представители класса невзначай пододвинулись поближе, и гул стих сам собой.

— Прошлой зимой я катался на лыжах. Заблудился. Полдня бродил по лесу и угодил в страну фей.

— Куда угодил?

— В страну фей. Вход был аккурат между двух елок, а я его не заметил. Так что в лесу смотрите в оба. — наставлял я ровно тем тоном, каким до этого зачитывал технику безопасности. — Меня встретила сама Королева Иней. Я провел у нее в замке тридцать лет, и все эти годы мне там отлично жилось. Потому что кормили хорошо, и никто не требовал налоги. Я ей, кажется, тоже понравился. На прощание она наградила меня привилегией возвращаться в любой момент, а прядь — это знак ее благосклонности. Ну и пропуск заодно. Вроде этого. — я показал школьную карточку.

— Тридцать лет? — переспросили сбоку.

— Тридцать. Там время идет по-другому, поэтому я не постарел.

— И сколько вам тогда, получается?

— Пятьдесят пять. Согласен, сохранился неплохо. Спасибо феям.

— Это многое объясняет. — хохотнул кто-то.

Класс заржал. Ада тоже улыбнулась. Но при этом она склонила голову набок и разглядывала меня с интересом энтомолога, поймавшего незнакомого жука и еще не решившего, проткнуть его булавкой сразу или сперва подержать немного в спичечном коробке.

— По школе, между прочим, уже версий десять ходит. — сообщила девушка.

— Целых десять?

— Ага. Что вы после аварии. Что бывший военный. Что красились и не смылось. Что вас в детстве напугали. Про йети еще что-то… — она загибала пальцы. — Я записывала, но не все. И я докопаюсь до правды, Роман Дмитриевич! — она воздела палец к небу, ограниченному потолком спортзала. — Я всегда докапываюсь!

— Верю. Лопату тебе в руки и совок на шею.

Рубинштейн кивнула сама себе и отошла в сторону. Я же прикинул, что так много теорий не успел придумать точно. Максимум штук пять. Может, семь. Ну развлекался я так. Могу себе позволить. Значит, выходило, что остальные гипотезы школа сочинила про меня самостоятельно.

Работаю тут меньше двух недель, а уже обрастаю легендами. Делает ли это меня легендарным?

Я дунул в свисток и построил школьников.

— Значит так, класс. Как и в прошлый раз, отсутствие формы не освобождает от ответственности. То есть от занятия. Освобождает справка. Справок сегодня три, они у меня в журнале. Все остальные бегом марш!

Вой поднялся такой, будто я и правда угодил в лес, а меня, приняв не то за ужин, не то за луну, окружила стая волков. Громче всех голосили слева, где стояли шестеро девчонок, определенно не готовых к уроку. Хвосты поджаты, шерсть дыбом, губы трубочкой, и все хором:

— Роман Дми-итриевич, ну не-е-ет!

— Мы в прошлый раз до седьмого урока в мо-окром сиде-ели!

— У меня ху-у-у-уди коло-ом вста-ал!