П.С.И.Х.0 2 (СИ), стр. 29

— Тебе шестнадцать тогда было. Мне восемнадцать. Мы шли вечером, и к нам прицепились какие-то гопники. Ко мне прицепились. А ты полез отбивать. Один против всех. Ты же герой. Заступник! Нас обоих избили, но тебя… тебя страшно. Я очнулась — а тебя нет. Только кровь на асфальте. Столько крови, Ром. Я решила, что тебя убили и спрятали. Полиция ничего не нашла. Никто ничего не нашел. Ни тела, ни свидетелей, ни самих гопников. Словно ничего и не было.

Она провела ладонью по лицу, сверху вниз, будто стирая налипшую паутину.

— А я не сдалась! И продолжила искать! Восемь лет. Морги, больницы, розыскные базы, форумы эти жуткие, где люди спрашивают друг у друга «а не встречали такого-то?». И за каждого сердце кровью обливается. Потому что понимаешь, что ты такая же, как они. Я татуировку набила на удачу. Профессию сменила, в медицину пошла, чтоб доступ к базам иметь. Столько раз переезжала, что не сосчитать. А потом устроилась в Нарцес. Просто как в очередное место с хорошей картотекой. И увидела тебя в коридоре…

На «коридоре» ее голос сломался, и девушка замолчала. Она ненадолго отвернулась, запила ком в горле глотком остывшего чая из моей кружки и продолжила тише.

— Ты с процедур шел. Смотрел сквозь меня. Прядь эта твоя, и шрам, и походка… Ты же с детства порой так ходишь. С пятки. Как утюгом возишь. Я чуть там же и не легла рядом с кадкой. Этой их, дурацкой, пальмовой. Год, Рома. Целый год я работала рядом и молчала. Сначала боялась все испортить, потом побег готовила, а потом…

— Потом появился Влад. — догадался я.

— Влад появился раньше. — Елена сжала губы. — Он знал все с самого начала. И это он придумал, как легально тебя вытащить. Почти легально. Ну то есть через институт, с документами, с паспортом. Я ему по гроб жизни обязана. Но говорить он мне запретил.

— Говорить что?

— Вот это все! — она взмахнула рукой и чуть не сшибла на пол хлебницу. — Что ты мой брат! Сказал: нельзя, эксперимент, чистота данных, ты ему всю калибровку сломаешь. Сказал: пусть сперва стабилизируется, там поглядим. И каждый раз, Ром. Каждый раз, когда я собиралась… я на него смотрела, а он смотрел на меня, и я затыкалась. Все эти дни. Каждый вечер. За этим самым столом. Но сегодня его нет. И знаешь что? И слава богу, что нет!

Облегчение — вероятность 71%.

— Вижу, ты сомневаешься? — спросила Елена. — Смотри. Шрам. — она убрала волосы с виска. — Видел же. Знаю, что видел, ты в машине тогда уставился. Звездочка. У тебя такая же, слева. Это велосипед, Ром. Дядькин «Орленок» один на двоих. Мы по очереди гоняли, а багажник там торчал углом. Сперва ты навернулся, а через год я. Мама еще тогда сказала: ну все, комплект.

— Ты говорила, что упала с сосны.

— Соврала. — просто ответила Елена. — Ты спросил, а рядом… неважно. Нельзя мне тогда было. Ляпнула первое, что в голову пришло. Прости.

Человек, соврав про шрам, теперь говорил про шрам правду. Или снова врал. С точки зрения формальной логики обе версии равноправны. Об этом я собирался сообщить вслух, но Елена уже вышла из кухни. В комнате стукнула дверца шкафа. Вернулась же она с прозрачным файлом и положила его передо мной.

— Вот.

В файле лежал лист с шапкой медицинской лаборатории. «Заключение генетической экспертизы установления родства». Ниже — таблица параметров и цифр, в которых я не разбирался. Зато последняя строка особых знаний для понимания не требовала: «Вероятность полнородного родства (брат/сестра) — 99,75%».

— Образцы я еще в Нарцесе добыла. — пояснила Елена. — Тайком. У тебя после забора крови пробирку списали, а я… неважно. Полгода этот чертов лист под свитерами лежит. Я его наизусть выучила.

Дата на заключении стояла мартовская. Подпись, печать, номер бланка.

И пока я изучал печать, Елена заплакала.

Резко, мощно, навзрыд, будто кто-то открыл давно ждавший своего часа вентиль.

Возможно и игра, но такого актерского мастерства за одну роль елочки точно не развить.

Девушка стояла рядом, прижав костяшки пальцев к зубам, и слезы катились по лицу двумя ровными дорожками, срываясь с подбородка. Рваное, перемежаемое всхлипами дыхание заставляло грудь дрожать в неровном такте.

— Прости… — выдавила она из себя между вздохами. — Сейчас пройдет… Просто… Девять лет… Девять лет, Ром…

А потом она шагнула вперед и резко обняла меня поперек плеч, прижавшись мокрой щекой к моей макушке. И сжала. Крепко. С силой, неожиданной для столь хрупкой девушки. Будто пыталась вдавить меня внутрь своего тела и создать из нас единое целое, некогда разделенное злодейкой-судьбой.

Я же в свою очередь сидел ровно.

И думал.

Думал очень быстро.

Кому это выгодно? Если один человек хочет держать другого при себе, то родство — это очень хороший инструмент. Лучше денег и надежнее страха. Допустим.

Можно ли подделать такой бланк? Запросто. Печать, шапка, номер протокола, все это печатается за вечер, а проверить я все равно не смогу. Телефон на бланке может вести куда угодно. Да и НИИНС уже показал свою возможность создавать документы куда более высокого уровня.

Можно ли подделать шрам? Тоже можно. Порез, время, немного терпения. Правда, шрам у нее сидел на правом виске, а у меня на левом, и от одного и того же велосипеда так обычно не выходит. Наверное…

И еще одно. Женщина, которая вытащила меня из закрытого учреждения, обеспечила поддельный паспорт, кормит, поит и терпит в квартире, уже получила от меня все, что можно получить. Хотя что такого она получила? И зачем сверх этого сочинять легенду про брата? Легенда — лишний риск. На дурочку она не похожа. Значит, либо очень хитрая, либо все-таки не врет.

Но кое-что не складывалось в принципе.

Девять лет я лежал в государственном учреждении. Под номером, с диагнозом на семь строк и с личным делом. Все эти девять лет она ходила по государственным конторам и искала. Спрашивала. Наводила справки. И государство ни разу не свело ее со мной. Ни одна база, ни один запрос, ни одна опись.

Так быть точно не могло. И уже этот вопрос я задал вслух. Как, мол, так?

— Не знаю. — Елена чуть отстранилась и, не разжимая рук, посмотрела на меня сверху вниз. — Думаешь, я не спрашивала? Тебя нигде не было, Ром. Ни в розыске, ни в неопознанных. Как будто стерли. Начисто. Я в Нарцесе твое личное дело смотрела — первая запись через полтора месяца после того вечера. Полтора месяца. И никто не знает, где ты их провел.

[ Комментарий. Черепно-мозговая травма объясняет амнезию. Избирательную утрату распознавания эмоций при сохранном интеллекте она не объясняет. В моей базе клинических случаев точных аналогов твоего профиля нет. Это не опровержение. Это примечание к делу.]

Примечание к делу я запомнил и отложил, потому что в этот момент во мне начало происходить что-то непонятное.

Сначала жар, будто я вдруг оказался в полдень на вершине бархана где-то посреди Сахары. Ни дождинки, ни ветринки. Только сухой и колючий огонь, хлынувший от загривка в предплечья, так что пальцы сами стиснулись в кулаки, а челюсть свело до боли в зубах.

[ Зафиксирован зачаток эмоции. Эмоция распознана: ярость. Интенсивность 74%. Длительность 0,8 секунды. Направленность вовне, объект не установлен. Слишком короткий импульс. Эмоция не закрепилась в сознании носителя.]

Не закрепилась, так не закрепилась. Жар спал, кулаки разжались, и возможность анализировать исчезнувшее состояние пропала.

Но следом накатила вторая волна.

Волна поднималась медленно, вверх от груди, и на жар не походила вовсе. Горло сузилось, как при глотании крупной таблетки. В глазах закололо. Сердце пропустило удар. А главное, переменилась сама кухня: стол, лист в файле, чужие руки на моих плечах — все это перестало быть набором отдельных объектов и собралось в одно целое, имеющее ко мне прямое отношение.