Ночной кофе (СИ), стр. 2

Севрюгин ответил на третьем гудке. В трубке щёлкал поворотник. Витя что-то жевал и одновременно пытался поздороваться.

— Паша, дорогой! Ты чего с утра пораньше?

— Витя, сентябрь у тебя завис.

— Знаю. У нас казначейство переезжает, второй этаж под ремонт закрыли. Бухгалтерия на коробках сидит. К пятнице всё уйдёт, слово даю.

Я посмотрел на Галю. Она стояла у двери и слышала мой разговор.

— Мне зарплату платить. Ты дату проверь, чтобы я потом своих людей не собирал.

— Паш, ну ты чего? Двадцать лет работаем. Когда я тебя кидал?

Я был свидетелем на его второй свадьбе. Его сын проходил у меня практику. С деньгами Витя раньше не подводил, августовскую задержку закрыл.

— Хорошо, жду до пятницы.

— Фланцы-то готовы?

— Завтра машина.

— Вот и отлично. Всё, я на совещание. Обнял.

Он отключился. Галя приподняла брови.

— К пятнице, — сказал я.

— Я зарплату пока подготовлю.

Когда она вышла, я придвинул платёжки к себе. Без тульских денег платить людям предстояло из банковских. Лёшке я уже пообещал.

До большого контракта у меня было одиннадцать заказчиков. Мы брались за мелкие партии, с каждым приходилось торговаться. Потом Севрюгин предложил забрать весь объём для коломенских станкостроителей. Я согласился и начал отказывать мелким: мешали большому заказу. Объём вырос втрое. Я купил в лизинг новую линию, взял кредит на работу.

Про яйца в одной корзине я слышал. Мелкие заказчики вечно просили скидку. Витя брал всё по нормальной цене, и мне нравилось с ним работать.

На кредит у меня было личное поручительство. Подписывал его стоя у банковской стойки, торопился на отгрузку. Я решил, что ради двух подписей можно и постоять.

Я убрал платёжки в папку. До пятницы оставалось несколько дней. В августе ведь заплатили.

Дима вошёл без стука и поставил свою чашку рядом с моей. Младшего брата Ольги я взял к себе пятнадцать лет назад, после того как он вылетел из института. Получился хороший коммерческий директор. Дима умел договориться даже с человеком, которому я уже успел нахамить.

— Паш, Кулагин звонил. Привет тебе. Спрашивал, как линия.

— А что с линией?

— Всё хорошо. Я так и сказал. Он третий центр предлагает, на той же ставке.

— Нам бы с этими двумя рассчитаться.

Дима отпил кофе.

— Ты подумай. У него предложение долго висеть не будет. Другим дороже отдаст.

— Подумаю.

Говорить ещё раз, что покупать я ничего не собираюсь, было дольше. Дима смахнул со стола каплю кофе и вышел. Стекло в двери дрогнуло.

С Кулагиным мы жили в одной комнате в общаге Станкина на Войковской. На третьем курсе торговали подшипниками на Тушинском: Игорь зазывал, я принимал деньги. Потом он ушёл в финансы. Два года назад дал мне линию под контракт, ещё не подписанный на бумаге.

Я тогда приехал домой довольный, рассказал Ольге, как повезло с другом.

— Радоваться будем, когда рассчитаемся, — сказала она.

Тогда я отмахнулся. Сейчас вспомнил и потянулся за своим кофе. Он давно остыл.

В три мне позвонил технолог Севрюгина. Мы быстро разобрали ноябрьскую партию, и он попросил добавить сорок штук сверх графика.

— Коломна давит, Павел Сергеевич. К декабрю нужно.

Я открыл график. Придётся работать ещё две ночи, но сделать можно.

— Заявку присылайте.

— Спасибо. Виктор Андреевич просил передать, что по оплате всё в работе. Чтобы вы не переживали.

— Я не переживаю.

Мы попрощались. Я ещё посидел перед ноутбуком. Про деньги технолог заговорил сам. Видно, Витя после нашего звонка успел предупредить его.

В графике я добавил сорок штук. Заказчик собирался работать дальше, вон ещё просил. Значит, деньги будут. Я закрыл ноутбук и спустился к Семёнычу.

У ворот стояли ящики для Тулы. Я снова проверил в телефоне время подачи машины, проверил бирку на ближнем ящике и поправил отклеившийся угол.

— Отгружаем? — спросил Семёныч.

Я прижал бумагу ладонью, чтобы клей схватился.

— Отгружаем.

Ольга поставила на стол кастрюлю с картошкой, потом сковородку с котлетами и села последней, как садилась всегда. Настя уже ела. После льда она ела так, что я иногда останавливался посмотреть.

У Ольги в школе искусств шёл набор, и она рассказывала про мальчика, которого привела бабушка. Мальчик сыграл «Собачий вальс» двумя пальцами, а потом, пока бабушка заполняла анкету, подобрал на слух рекламу из телевизора, всю, с модуляцией. Ольга даже отложила вилку, чтобы показать, как он перебирал пальцами. Мальчишку привели сегодня, а она уже за него радовалась. Я слушал и ел. Мне нравилось, как она рассказывает про учеников. У неё в такие минуты менялся голос.

— Взяла?

— Взяла. Бабушка спросила, есть ли места. Я сказала, что для него будет, пусть ходит.

— Директор не против?

— Директор не узнает.

Настя фыркнула в тарелку. Ольга переложила ей ещё котлету и посмотрела на меня:

— Родительский комитет сегодня собирался. По Казани.

— Казань — это когда?

— Февраль. Четырнадцатое. Этап Кубка, первый большой старт в этой категории. Ирина говорит, если девочки покажутся там, на следующий сезон можно заявляться на юниорок.

— Сколько?

— Шестьдесят восемь тысяч с человека. Дорога, гостиница, лёд, стартовый. Сдать до двадцатого декабря.

Я кивнул. Настя подняла глаза от тарелки.

— И платья, — сказала она.

— Платья, — подтвердила Ольга. — Новая программа, старые не подходят по цвету. Ирина нашла ателье в Подольске. По двадцать две тысячи на каждую, если шить сразу на всех.

— Конечно, — сказал я.

Я одобрил расходы и продолжил есть. Даже вилку не положил. Ольга посмотрела на меня чуть дольше, чем требовалось, чтобы услышать ответ.

— Мама Лизы сказала, что они, возможно, не поедут, — добавила она. — У них папа на вахте, и вахту сокращают.

— Лиза же в запасе, — сказал я.

— Запасные тоже едут. Ирина без запасных команду не везёт, если одна заболеет, на лёд выйти некому.

Настя вытерла руки о салфетку и потянулась за планшетом. Про Лизу она не сказала ничего.

— Пап, смотри. Это «Парадиз», Питер. Юниорки.

На экране шестнадцать девушек в чёрном неслись по льду, взявшись под руки. Шеренга сложилась в колесо и разошлась на четыре луча. Девушки снова сомкнулись. Я досчитал до четырёх на пересечении и выдохнул.

— Это космос, — сказала Настя. Она смотрела на экран и чуть двигала плечами, повторяя за девушками. Я помнил, как впервые привёл её на каток и она держалась за мой палец. Теперь я едва успевал уследить за её командой.

— Мы так будем?

— Будете, — сказал я. — Ты будешь.

Она удовлетворённо кивнула и вернулась к видео. Ольга собрала тарелки. Я считал в уме. Шестьдесят восемь плюс двадцать два — девяносто. Сентябрьский платёж от Севрюгина — тридцать один миллион. Девяносто тысяч я мог отдать из ближайшей зарплаты. До декабря времени хватало. Настя снова включила пересечение, и я наклонился к экрану вместе с ней.

После одиннадцати я вышел на балкон. Ольга читала в спальне, у Насти свет уже погас. Я вырос в этой квартире на третьем этаже на Октябрьской. Отец получил её от инструментального завода.

Однажды я застал его на балконе среди ночи. Мне было четырнадцать, я вышел попить воды. Он услышал и позвал:

— Смотри, третья смена работает.

За пустырём светились заводские окна. Отец постоял со мной и отправил спать.

Теперь левее трубы котельной было видно как горели три окна моего цеха. Лёшка опять вышел в ночь. Я вспомнил, как утром пообещал ему зарплату. Он даже переспрашивать не стал.

Я сунул руки в карманы и нащупал забытый микрометр. Отец успел увидеть, как у меня заработал первый станок. Они с Семёнычем постояли рядом, послушали. Отец сказал: «Шпиндель бьёт, но терпимо». Я предложил подвезти его. Он ответил, что до остановки ещё дойдёт. Через полгода его не стало.