Призрачный амбар (ЛП), стр. 89

Гурни решил не рассказывать о намерении Уилмота застрелить и его, представив дело так, будто он погиб в перестрелке с теми тремя.

В широко раскрытых глазах Мадлен смешались ужас и недоверие.

— А наша альпака? Она ведь никому ничего плохого не сделала. За что её?

— Он хотел, чтобы я эмоционально втянулся в это дело. Уилмот знал, что я подозреваю Ранзака. Он хотел, чтобы я увидел Ранзака его глазами. Чтобы возненавидел его.

— Какое ужасное сочетание огня и льда.

Они замолчали и долго сидели в тишине.

Синицы хлопотали у кормушки: каждая выбирала по одному семечку и уносила его на ветку старой яблони.

— Когда ты понял, что за всем этим стоял Уилмот? — спросила Мадлен.

— В тот же день, только раньше. Я вспоминал, как стреляли в зеркало в квартире Мэриан Лейк. Представлял, что происходило перед тем, как пуля попала в него. Я приехал туда вместе с Уилмотом, по его просьбе. Помню, он указал на телефон Мэриан на обеденном столе и предложил мне посмотреть его — якобы выяснить, с кем она общалась. Чтобы взять телефон, мне пришлось подойти к торцу стола. И моё отражение оказалось в зеркале как раз в той точке, на которую заранее было пристреляно оружие. По сути, Уилмот сам поставил меня на нужное место, направив к телефону. И едва я там оказался, раздался выстрел. Наконец до меня дошло, как всё было устроено.

— Но ради всего святого, зачем ему это понадобилось?

— Это была ещё одна попытка вовлечь меня в дело эмоционально: заставить подозревать, будто Ранзак хочет меня либо убить, либо запугать, чтобы я прекратил расследование.

— Но теперь всё кончилось? По-настоящему кончилось, да? Скажи мне это ещё раз.

— Теперь действительно всё кончилось.

— И никто уже не сможет явиться и перевернуть всё с ног на голову?

— Достаточно правды стало известно, чтобы заинтересованные люди не смогли исказить факты.

Мадлен кивнула, взяла его кофейную кружку и свой стакан из-под сока и ушла в дом.

Гурни остался за маленьким столиком. Он наблюдал за синицами, а мысли его блуждали.

Достаточно правды.

Но, вероятно, не вся.

Работа детектива по расследованию убийств напоминала труд хирурга, который обнаруживает и иссекает поражённые гнилью ткани. Работа важная. Полезная обществу. Достойное занятие. Но наступал момент, когда чего-то одного становилось слишком много.

Слишком много тьмы.

Можно было погрузиться в эту тьму настолько глубоко и поверить, что света в мире вовсе нет.

Но свет существовал всегда — если удавалось его разглядеть.

Он был в том, как Мадлен относилась к жизни, в её любви к природе. Она восторгалась её дикой красотой, неповторимостью всего сущего, великолепием самых обыкновенных вещей. Её завораживали не только полевые цветы, закаты и стремительные полёты деревенских ласточек. Но и лишайники на камнях, божьи коровки, подвязочные ужи. Всё. Она любила саму жизнь.

За его спиной открылись французские двери. Он обернулся и увидел Мадлен: она выходила на террасу, теперь уже улыбаясь в лучах утреннего солнца.

Возможно, подумал он, пришло время немного отдохнуть от тьмы.

После стольких смертей — стать ближе к жизни.

ЭПИЛОГ

Среди вопросов, над которыми Гурни размышлял в дни после взрыва призрачного амбара, был и такой: как Уилмоту удавалось так долго его обманывать? Помимо рискованных уловок — сначала нанять Гурни, а затем ранить самого себя в «Падшем ангеле», чтобы окончательно закрепить за собой роль жертвы, — он ещё и тонко скрывал свою убийственную одержимость Ранзаком под видом возмущения, продиктованного принципами.

Гурни сообщил о событиях в призрачном амбаре полиции штата. Но взрыв услышали местные жители и сразу же сообщили о нём в полицию Гладстона, поэтому её сотрудники первыми прибыли на место преступления и взяли его под свой контроль. С точки зрения Гурни, участие обоих ведомств было идеальным вариантом. Он больше доверял Бюро криминальных расследований в вопросах честности и объективности, а то, что полиция Гладстона поручала исследование улик криминалистической службе Рассел-колледжа, позволяло ему легче получать результаты.

Через неделю после развязки в лагере Барстоу встретилась с Гурни за обедом. Она подтвердила его предположение: Уилмот заложил под амбар взрывчатку — самодельную, но чрезвычайно действенную смесь азотного удобрения и моторного масла с дистанционно управляемым детонатором, сработавшим от его падения.

Затем она с непривычной для неё нерешительностью добавила: — Когда мы обыскивали дом Уилмота, то нашли вот это.

Она достала что-то из большой сумки и протянула ему. По размеру и форме это был плюшевый медвежонок, но мех почти полностью стёрся. Ткань, удерживавшая набивку, приобрела гладкий блеск — возможно, оттого, что его тысячи раз брали в руки, прижимали к себе.

— Мы нашли его в спальне Уилмота. Медвежонок был прислонён к одной из подушек на кровати, а одеяльце размером с кукольное доходило ему до подбородка.

Гурни пришлось отгонять сентиментальные мысли об искалеченном ребёнке, чьи беспомощность и ужас со временем обернулись убийственной ненавистью. О ребёнке, подростке, взрослом мужчине, который всю жизнь хранил единственный предмет своей любви.

— Хочешь забрать? — спросила Барстоу.

Он покачал головой.

Она убрала медвежонка обратно в сумку, и они доели обед молча.

Мысленно перебирая дела, которыми занимался после ухода из полиции Нью-Йорка и переезда в Уолнат-Кроссинг, Гурни подумал, что гладстонская история стала на редкость подходящим завершением этого ряда. Она перекликалась с патологией его первого дела в северной части штата — убийств, связанных с игрой «Загадай число». В их основе тоже лежали чудовищные поступки травмированного ребёнка.

В конце июня позвонил Стоуни Бёрк и сообщил, что дело Пэм Эспиносы не только официально открыли заново: торговец наркотиками назвал своего сообщника убийцей и Эспиносы, и Фрэнки Даласио. Того арестовали, и обвинительный приговор ему казался практически неизбежным. Несмотря на все заслуги, полученные Гурни за годы службы в полиции Нью-Йорка, ложное признание Фрэнки Даласио поставило в конце его карьеры досадный знак препинания. И когда вместо вопросительного знака появилась точка, это изменило удивительно многое.

В середине июля Мадлен завела ещё трёх альпак. Теперь, когда их стало четверо, она начала называть их «стадом» и дала им имена. Поппи. Дейзи. Данделион. Астер. Они с Дэйвом пристроили к существующему сараю ещё одно помещение. Гурни понял, что их брак начал меняться. Теперь он состоял не только из череды компромиссов ради мира, но и из общих дел ради близости. Когда Гурни пространно изложил ей свои мысли об этом, как ему казалось, глубоком изменении, Мадлен расхохоталась.

— Что смешного? — спросил он.

— Твоя страсть всё объяснять.

В начале августа они оставили Поппи, Данделиона, Астера и Дейзи на попечение Джима Смитерса и отправились в долгое автомобильное путешествие — первое в их жизни. Они пересекли северные штаты и добрались до величественных гор Британской Колумбии. Гурни не мог решить, что удивляло его больше: красота тех мест или собственное благоговение перед ней.

Хотя с тех пор, как ему приснился Дэнни, прошло уже несколько месяцев, однажды Гурни пришла в голову мысль о горе, которое он всё ещё время от времени испытывал. Он скорбел не столько о том, что утратил в прошлом, сколько о том, чего у него никогда не было: о воображаемом будущем, о мечте о совместных переживаниях, которым ещё предстояло случиться.

Но в реальном мире, в настоящем, был Кайл — сын от первого брака, с которым он почти не общался. Гурни вдруг с болезненной ясностью вспомнил, что во время гладстонского расследования Кайл звонил ему и предлагал приехать в гости, а он совсем об этом забыл. До него дошло, что он ошибочно принимал приветливость их редких разговоров за близость. Но насколько близки они могли быть, если тот звонок так легко выветрился у него из головы? Пришло время что-то с этим сделать.