Призрачный амбар (ЛП), стр. 66

Наконец Гурни сумел отогнать эти мысли, осознав, что воображаемые картины будущих разрушений — не то, на что стоит тратить время. Проблем хватало и в настоящем.

Природное любопытство сыщика подталкивало его поехать в кемпинг и попытаться каким-нибудь способом пробраться туда, где произошло предполагаемое самоубийство, если это действительно было самоубийство. Но здравый смысл взял верх. Траутман наверняка выставил бы плотное оцепление, привлекая добровольцев из полицейских управлений всех посёлков округа. При таком накале страстей его скорее арестуют, чем подпустят к призрачному сараю.

Несмотря на ошеломляющую новость о смерти Ранзака — и на сообщение, похожее не только на предсмертную записку, но и на косвенное признание в трёх убийствах, — Гурни снова оказался в неприятной роли пассивного наблюдателя, ожидающего следующего важного открытия: кому принадлежали ДНК и отпечатки пальцев на предметах, накануне изъятых из офиса кемпинга? Всё больше обстоятельств указывало на Ранзака, но до полной уверенности было ещё далеко.

Он рассказал Мадлен всё, что узнал от Барстоу, и показал копию «предсмертного» сообщения.

Она медленно прочла текст, всё сильнее хмурясь.

— Много ли ты на самом деле знаешь об этом человеке?

— В подростковом возрасте он был как минимум хулиганом, а возможно, и сексуальным хищником. К двадцати с небольшим стал всё более состоятельным управляющим не слишком щепетильного хедж-фонда. Долгие годы общался с сомнительными типами вроде Харлана Стоуна, Тайсона Грока и Джонни Лемино. Вернувшись в Гладстон, сделался харизматичным политиком со спорными планами. Одни его боготворили, другие ненавидели.

— Всё это очень общие сведения. Но ты же говорил с ним лично, у него дома. Должно быть, у тебя сложилось более конкретное представление о нём.

— Казалось бы. Но с такими людьми, как Ранзак, трудно понять, что они собой представляют: настолько тщательно выстроен их образ, что не разобрать, где настоящее.

— Но ведь даже само стремление что-то скрыть должно о чём-то говорить?

Гурни мысленно вернулся в зимний сад: вот он сидит напротив Ранзака на тех странных креслах, слушает его напористую саморекламу. Вспомнились немигающий взгляд, голос, отточенный для подавления возражений, воинственно расправленные плечи.

— У меня сложилось впечатление, что для него главное — побеждать. Иметь больше власти, больше денег, больше всего на свете. Пробиваться на вершину, быть самым влиятельным, самым почитаемым, тем, кому все завидуют. Мне казалось, больше его ничто не волнует. И уж точно не права или счастье других людей.

— Похоже на человека, который способен убить тех, кто встанет у него на пути. Или предпочесть самоубийство унижению ареста и заключения.

— Может быть. Но всё, что я только что сказал, — лишь мои впечатления. Не путай их с фактами.

— А сообщение, которое ты мне показал, — факт.

— Само сообщение — факт. Но нет доказательств, что Ранзак его написал или отправил.

В глазах Мадлен мелькнуло нетерпение. — Оно вполне согласуется с его самоубийством. С тем, что он убил этих женщин. И с описанным тобой характером одержимого собой человека.

— Верно, — сказал Гурни как можно мягче. Он не стал произносить вслух, что согласованность сама по себе ничего не доказывает. Более того, чрезмерная согласованность его тревожила.

Различие во взглядах довольно скоро дало о себе знать: Мадлен согласилась пойти с ним пообедать в кафе «Домашняя кухня Эллы» без особого энтузиазма. Разногласие в одном вопросе нередко распространялось и на другие.

Обстановка у Эллы удивила Гурни. Он ожидал, что обеденные посетители будут оживлённо обсуждать сообщение о «самоубийстве» на сайте «Стар». Но никакого оживления не было. В кафе царила похоронная атмосфера.

Официантка средних лет, принявшая у них заказ — чизбургер для него и подчёркнуто полезный салат со шпинатом для Мадлен, — почти на них не смотрела. Покрасневшие глаза выдавали, что она плакала. Голоса, изредка доносившиеся от соседних столиков, звучали приглушённо. Лица вокруг были печальными, мрачными или потрясёнными.

По дороге обратно в «Трёхцветного кота» он указал на стадо белых коров породы шароле, пасущихся на зелёном склоне. Мадлен всегда отзывалась об этой породе с восхищением.

— М-м, — только и ответила она.

Когда они выходили из машины на стоянке перед гостиницей, она объявила, что ещё раз посмотрит экспонаты галереи.

Поднявшись в номер, он открыл бутылку воды из мини-холодильника и выпил половину, утоляя жажду после чизбургера. Затем устроился в одном из кресел с боковыми спинками и проверил сообщения, надеясь найти что-нибудь от Барстоу. Но там было сообщение от его сына Кайла, с которым он не разговаривал уже несколько недель. Или месяцев?

Редкое общение между ними не было чем-то новым. И, говорил он себе, вовсе не означало отчуждения. Они всегда радовались встречам, когда те случались. И были ближе друг другу, чем когда-то Гурни и его собственный отец. Так что, если сравнивать, положение было… вполне нормальным.

Он включил сообщение.

— Привет, пап. Как дела? Надеюсь, у тебя и Мэдди всё хорошо. Давно не виделись. Как там альпаки? Не думал завести ещё парочку и заняться производством шерсти? Шучу. Хочу летом ненадолго отвлечься от адвокатской работы. Может, проведу день-другой среди идиллических пейзажей Уолнат-Кроссинг. Дай знать, когда вам обоим будет удобно. Люблю вас.

Пока он слушал запись во второй раз, в комнату вошла Мадлен с маленьким изящным магазинным пакетом. Пакет был глянцево-зелёным, как входная дверь и ставни «Трёхцветного кота». Она положила его на прикроватный столик со своей стороны кровати.

— Я купила экземпляр стихотворения в рамке.

— Вот как?

— Мне нравится сама идея. Человеческий инстинкт принимать чью-то сторону, даже когда мы не представляем последствий. «Кого мне спасти — лесную кошку или крысу?» Удивительный вопрос, правда?

Он не был уверен, что об этом думает. Но сейчас было не время проявлять нерешительность.

— Безусловно!

Она с подозрением посмотрела на него, потом улыбнулась.

Он тоже улыбнулся, поражаясь загадочной лёгкости, с какой между ними возникало и исчезало напряжение.

Во второй половине дня солнце скрылось за грядой облаков. К четырём часам лёгкий полуденный ветерок стал порывистым, воздух — более влажным и холодным. Около пяти заморосило, а к половине шестого дождь усилился и пошёл косыми струями.

В 17:35 позвонила Барстоу. Как обычно, она сразу перешла к делу. — ДНК на окурке принадлежит Ранзаку. Отпечатки пальцев на баллонах с ксеноном смазаны, но совпадают с его отпечатками на шестьдесят процентов. ДНК, которую удалось извлечь из одного из отпечатков на баллоне, — его. А раскладной телефон, найденный в том же помещении офиса, оказался тем самым, с которого отправляли угрозы тебе, твоей жене и Стюарту Уилмоту.

— Похоже, петля затягивается, — сказал Гурни.

— Ключевое слово — «похоже», — ответила Барстоу. — Ничто из этого не доказывает, что он убил женщин или находился там во время убийств. Однако в сочетании с предполагаемым самоубийством и содержанием последнего сообщения эти доказательства Траутман и окружной прокурор сочли достаточными для презумпции его виновности.

— Такое чувство, будто выражение «поспешные выводы» придумали специально для этого случая.

— Не стану спорить. Я просто сообщаю факты.

— Их стремление поскорее закрыть дело попахивает политикой.

— Как и то, что судмедэксперт вот-вот официально признает смерть самоубийством.

— Новый рекорд эффективности государственных органов.

Они закончили разговор, разделяя чувство тревоги.

Джордж Страм, судя по всему, этой тревоги не разделял.

В семь часов вечера на сайте «Стар» появился новый заголовок, набранный огромными, кричащими буквами, а за ним — подзаголовок, показавшийся Гурни неоправданно жестоким.