Призрачный амбар (ЛП), стр. 52

— Дэвид?

— Простите, что беспокою после работы. Речь о телах, захороненных в амбаре. Вы не могли бы сказать, от чего умерла каждая из женщин?

— Эти сведения должны поступать непосредственно от судебно-медицинского эксперта к руководителю расследования.

— Мне казалось, вы с судмедэкспертом иногда обмениваетесь информацией, которая может быть полезна вам обоим. Я надеялся, это как раз такой случай.

Она вздохнула. — Помните: это вы узнали не от меня.

— Понимаю.

— У Хаббл и Лейк причина смерти одинаковая — асфиксия. У Элиот — инфаркт миокарда.

— Сколько ей было лет?

— Тридцать два.

— Рановато для сердечного приступа.

— У неё был врождённый порок сердца, но я не предполагала, что он способен привести к смерти.

— Тогда?..

— Это бывает довольно редко, но одним из сопутствующих факторов могла стать внезапная сильнейшая паника.

— Вы хотите сказать, она могла умереть от страха?

— Я говорю, что сильнейший эмоциональный стресс в сочетании с физическим перенапряжением и органической патологией мог способствовать смертельному сердечному приступу.

— То есть крайний ужас мог сыграть свою роль?

Она помедлила. — Я допускаю это только из-за состояния её ногтей. Некоторые были сломаны, некоторые загнуты назад, несколько вырваны. Похожие повреждения имелись и на пальцах двух других женщин.

— Их пытали?

— Такое предположение вполне разумно, но, вероятно, не в том смысле, как вы себе представляете.

— В каком смысле?

— Помимо сорванных ногтей, у всех троих обнаружены кровоподтёки на кистях рук, ступнях, локтях и коленях. Если учесть, что две жертвы умерли от удушья, а третья — от инфаркта миокарда, наиболее вероятно, что каждую из них заперли в крайне тесном пространстве, откуда они пытались выбраться, колотя по стенкам руками и ногами и царапая их.

С раннего детства Гурни страдал приступами клаустрофобии. Даже от рассказов о шахтёрах, оказавшихся под завалами, ему становилось не по себе. Он не мог представить себе смерти страшнее: оказаться запертым в тесноте, без возможности ни пошевелиться, ни дышать.

Помолчав, Барстоу добавила: — В засохшей крови на их пальцах обнаружены частицы древесины и волокна атласа. Это позволяет предположить, что смертельной ловушкой мог оказаться гроб.

Поблагодарив Барстоу и закончив разговор, Гурни ещё некоторое время сидел в машине, стараясь отогнать ужас, вызванный тем, как погибли женщины, и сосредоточиться на вопросах расследования.

Первыми пришли вопросы «почему». Почему именно эти три женщины? Почему такой садистский и трудоёмкий способ убийства? Почему их похоронили в том амбаре?

Затем — вопросы «где». Где, если не в самом амбаре, похититель заставил их забраться в гроб, который стал для них смертельной ловушкой? Где этот гроб теперь?

Наконец — вопросы «кто». Кому в Гладстоне были выгодны эти смерти? Кто был достаточно расчётлив, чтобы осуществить столь сложное тройное преступление? Кто был настолько безумен, чтобы причинить такие мучения?

Гурни не сомневался: на вопросы «кто» Уилмот ответил бы — Дон Ранзак.

Мог ли Ранзак оказаться психопатом? Неужели этот образец финансового успеха и политической привлекательности в глубине души был чудовищем?

Гурни готов был считать Ранзака беспринципным человеком, одержимым жаждой власти, денег и признания; эгоистом, который без малейших угрызений совести сближался с людьми или отбрасывал их в зависимости от их полезности; словом, человеком, во многом похожим на других, мечтающих стать миллиардерами. Но харизматичный политик, который к тому же был садистом, убившим нескольких человек? Не слишком ли это походило на выдумку?

Одна из трёх сестёр назвала его воплощением Сатаны. Это казалось диким преувеличением, но, возможно, она разглядела в нём нечто, что оправдывало эти слова, — нечто большее, чем обычная низость алчного человека.

Нечто по-настоящему злое.

ГЛАВА 43

Эта ночь в номере «Трёхцветного кота» стала для Гурни одной из худших, какие он помнил. Видения тел, наполовину засыпанных землёй в открытых могилах, сменялись паническим ужасом: он заперт в туннеле, из которого нет выхода; перед ним лестница, уходящая вниз, во тьму.

Глаза то и дело закрывались, и начинался очередной кошмар. С первыми проблесками рассвета он заставил себя встать с постели и отправиться под душ. Тёплые струи, хлеставшие по шее и спине, совершили своё маленькое чудо: мозг снова заработал почти как обычно.

Когда он оделся и спустился вниз, солнце уже светило в восточное окно столовой. Пара с видом любителей загородного спорта стояла у буфета, рассматривая сконы.

Гурни остановился в дверях кухни, пожелал доброго утра Клейборну, который переворачивал блинчики, и заказал яичницу-болтунью, тосты и большую чашку кофе.

— Арабика, кона или ямайский «Блю-Маунтин»?

— Всё равно, лишь бы покрепче.

Клейборн обеспокоенно взглянул на него. — Плохо спали? Надеюсь, дело не в кровати.

— Кровать тут совершенно ни при чём.

— Рад слышать. В буфете есть черносмородиновый джем. Очень хорош с тостами.

Зазвонил телефон Гурни. На экране высветилось имя Мадлен. Он отвернулся, чтобы ответить.

— Дэвид? — По голосу было похоже, что она плакала.

— Что случилось?

— Приезжай! Немедленно!

В её голосе звучало отчаяние, какого он прежде никогда не слышал.

— Господи, Мэдди, что стряслось?

— Приезжай сейчас же! Пожалуйста!

— Только скажи мне, что…

— ПРОСТО ПРИЕЗЖАЙ! СЕЙЧАС ЖЕ!

— Ты дома?

— ДА!

Настойчивость, паника и ярость в её голосе вытеснили из головы все остальные мысли. Он взбежал по лестнице за бумажником и ключом от машины и ушёл, не сказав Клейборну ни слова. Пытаясь представить причину такого всплеска чувств у Мадлен, он перебирал самые разные варианты. Если бы кому-то понадобилась срочная медицинская помощь, она позвонила бы по номеру 911. Если бы в дом проник посторонний — тоже. Он мчался, намного превышая разрешённую скорость, и доехал в несколько раз быстрее обычного.

Когда он добрался до места, где кончалась городская дорога, и увидел дом, всё выглядело как обычно. И это, как ни странно, только усилило страх. Он поехал дальше по заросшей дороге вдоль пастбища, мимо огороженного участка, где Мадлен держала двух альпак, и остановился возле грядки со спаржей. Тут он увидел её. Мадлен стояла у сарая для альпак, держа в руках дробовик.

— Господи, — начал он, выходя из машины. — Что?..

Лицо у неё было бледное, волосы растрёпаны, губы плотно сжаты.

Она указала на открытую дверь сарая — ту самую, которую они установили вместе ещё до того, как из-за дела Гадюки их брак дал трещину.

Он поспешил к сараю и заглянул внутрь. Одна из альпак стояла лицом к нему. В её чутких, умных глазах застыло потрясение. Из закрытой пасти доносился едва слышный дрожащий звук, который иначе как скорбным не назовёшь.

Потом он увидел вторую альпаку. Она лежала на боку на застланном соломой полу. Вокруг глубокой раны поперёк горла растеклась лужа свернувшейся крови.

— Кто-то её убил. — Мадлен сжала губы, словно пытаясь сдержать нахлынувшие чувства.

Вид мёртвого животного всегда печалил Гурни. Но сейчас всё было иначе. Не животное, сбитое машиной, не жестокий танец природы, в котором хищник преследует добычу. Это было своего рода убийство.

Гурни снова посмотрел в глаза альпаки, затем — в глаза Мадлен. Горе, которое он в них увидел, едва не довело его до слёз.

Сама по себе случившаяся беда была достаточно печальна, чтобы объяснить его реакцию, но он подозревал, что её усиливало что-то ещё. Один психотерапевт когда-то объяснил ему: если в одной ситуации человек подавляет сильное чувство, оно нередко прорывается наружу при других обстоятельствах, чем-то похожих на прежние.