Призрачный амбар (ЛП), стр. 32

— Дон Ранзак — зло во плоти. В нём нет ничего хорошего. Ни капли доброты или великодушия. Если бы у меня хватило смелости… я бы вбил ему кол в сердце.

Рука Клейборна, лежавшая на столе, дрожала.

Судя по навигатору, от «Трёхцветного кота» до дома Ранзака было около девятнадцати километров, дорога должна была занять пятнадцать минут. Гурни использовал поездку, чтобы разобраться в недавних событиях и найти другое объяснение, отличное от версии Клейборна. Ничего не получалось, отчасти из-за двух обстоятельств, мешавших сосредоточиться.

Во-первых, бородатый мотоциклист, которого Гурни уже не раз замечал за собой. Стоило Гурни прибавить скорость, как мотоцикл ускорялся. Он сбавлял ход — и мотоцикл замедлялся. Когда Гурни съехал на обочину, мотоциклист промчался мимо и скрылся за следующим холмом.

Во-вторых, на мысли Гурни падала тень открыто высказанной Клейборном ненависти к Ранзаку — ненависти настолько сильной, что тот готов был его убить.

К тому же события, которые Гурни перебирал в памяти, плохо согласовывались друг с другом. Его никогда не пугала необходимость складывать дело из кусочков самой причудливой формы, но эти кусочки словно принадлежали разным головоломкам. Он снова пришёл к тому предостережению, которым поделился со Стюартом Уилмотом. Возможно, единого объяснения не существовало. Возможно, не было одного злодея, виновного во всём. Возможно, попытки отыскать единственное решение ни к чему не приведут.

Но и такое объяснение казалось ему неубедительным.

Во всём этом хаосе, охватившем Гладстон, что-то было не так.

Навигатор объявил о прибытии. Перед Гурни начиналась безукоризненно ухоженная гравийная дорожка. У въезда стоял латунный столбик с гравированной табличкой, окружённый квадратной клумбой фиолетовых ирисов.

На табличке значилось: «Ранзак ренессанс корпорейшн».

Гурни свернул на дорожку и по пологому склону поехал через рощу сахарных клёнов площадью в несколько гектаров. Лес уступил место лугу с полевыми цветами, во много раз более обширному, чем за «Трёхцветным котом». За лугом дорога круче спускалась к участку свежескошенной травы, похожему на поле для гольфа. На дальнем краю стояло здание, напоминавшее роскошный отель.

Дорожка, которая, как понял Гурни, была подъездной аллеей Ранзака, у конца раздваивалась и огибала клумбу разноцветных тюльпанов, обрамлённую невысокой живой изгородью из самшита. Между тюльпанами и домом устроили просторную стоянку.

Едва Гурни вышел из машины, массивная входная дверь дома, похожего на отель, распахнулась. Дон Ранзак вышел на широкое каменное крыльцо. Расправленные плечи, безупречно сшитые спортивный пиджак и брюки, приподнятый подбородок и броские золотые часы говорили о власти, богатстве и уверенности в себе.

Власть и богатство не вызывали сомнений, но Гурни подумал, что само старание выглядеть уверенным подрывает впечатление подлинной уверенности. И всё же недооценивать этого человека не следовало.

— Мистер Гурни, — произнёс Ранзак звучным баритоном, в котором теперь не было деревенской грубоватости, слышавшейся на дебатах в муниципалитете. — Рад, что вы приехали.

Руки для приветствия не протянул ни один из них. Ранзак, демонстрируя вызывающую гордость под видом небрежности, повёл гостя в просторную прихожую, напоминавшую атриум. Её освещало огромное окно в крыше — больше любого, что Гурни когда-либо видел. Следом за ними снаружи потянуло характерным запахом самшита.

Проходя мимо открытой двери небольшой комнаты у входа, Гурни успел разглядеть нечто похожее на систему видеонаблюдения с целым рядом мониторов.

Заметив, куда смотрит Гурни, Ранзак пояснил: — Эффективнее заборов. Дорого, но оно того стоит. Особенно сейчас, когда Уилмот подстрекает этих чокнутых защитников деревьев.

Он пошёл дальше, потом остановился, словно хотел подчеркнуть новую мысль. — Но знаете что? Все эти камеры вокруг моих владений — лишь запасная линия обороны. А что защищает меня на самом деле, как вы думаете?

Гурни догадывался, но участвовать в этой игре не хотел. — Понятия не имею.

— Мои сторонники. Люди, которые хотят того же, что и я. Которые ценят всё, что я для них делаю. Вот моя настоящая защита. Они разберутся с безумцами, которые пытаются нас остановить.

— Что именно вы понимаете под словом «разберутся»?

— Ответные действия, соразмерные угрозе. Мы живём в безумном мире, мистер Гурни. Уроды и социалисты хотят нас уничтожить.

Они пересекли холл с полом из кремового мрамора и прошли по широкому коридору в зимний сад, откуда открывался впечатляющий вид на озеро. Весь интерьер застеклённой комнаты свидетельствовал о работе дорогого дизайнера и сопутствующем ей полном равнодушии ко всему тёплому, человеческому. И удобному, как выяснил Гурни, когда по приглашению Ранзака сел на предмет, больше похожий на абстрактную скульптуру, чем на кресло.

Ранзак устроился на чём-то подобном по другую сторону третьего предмета — холодного родственника журнального столика.

— Оливия, — сказал он, поясняющим жестом указав на мебель. — У моей жены дипломы по изобразительному искусству и кураторскому делу. Вкус у неё замечательный. И замечательно дорогой. Но воплощать её замыслы — значит делать её счастливой. А счастливая жена лучше несчастной.

Он слегка помедлил и добавил: — Думаю, вы со мной согласитесь.

Намёк был ясен. Ранзак навёл справки о Гурни.

Гурни словно не заметил намёка и бесстрастно спросил: — А что курирует Оливия?

Ранзак улыбнулся пустой улыбкой. — Всё. У неё талант всё обустраивать. Она умеет создавать мир, в котором хочет жить. — Он помедлил, словно ему пришла интересная мысль. — Впрочем, и я тоже. Только в гораздо большем масштабе. В этом мы с ней похожи.

— Значит, ваши планы по развитию территории тоже направлены на то, чтобы создать мир, в котором вам хотелось бы жить?

— Именно. Замысел и воплощение. Две необходимые составляющие прогресса.

— А Стюарт Уилмот пытается вам помешать.

— Уилмот и его шайка противников любых начинаний. Остановить меня, остановить прогресс, остановить вообще всё. Вот их нелепая цель.

В дальнем конце зимнего сада открылась дверь. Вошёл темнокожий молодой человек в белом пиджаке, толкая сервировочную тележку, накрытую льняной скатертью. Он поставил её у свободного участка наружной стеклянной стены.

— Что-нибудь ещё, сэр? — спросил он с незнакомым Гурни акцентом.

Ранзак покачал головой. — Пока нет.

Молодой человек слегка поклонился и вышел той же дверью, бесшумно закрыв её за собой.

— Сначала удовольствие, потом дела, — сказал Ранзак, поднимаясь и указывая на угощение.

Еды там хватило бы на шестерых: блюда с копчёным лососем, ярко-зелёной спаржей, тонкими ломтиками ростбифа с кровью, нарезанными помидорами и авокадо, сырами и прошутто, несколько сортов хлеба и миска ежевики.

Ранзак взял тарелку и положил себе всего понемногу, кроме помидоров и ежевики. Гурни выбрал ростбиф, нарезанные помидоры и цельнозерновой хлеб. С тарелками и приборами они устроились за столиком возле буфета и поели молча.

Закончив, Ранзак вытер рот льняной салфеткой. Этот жест подвёл черту. Вместе с едва заметно ужесточившимся выражением лица он показывал, что первая часть встречи закончилась.

— Вы спросили, направлены ли мои планы развития на создание мира, в котором мне хотелось бы жить. Только глупец стал бы создавать мир, в котором ему жить не хочется. Уверяю вас, мистер Гурни, я не глупец. Мои инвестиции принесли мне значительно больше ста миллионов долларов — вряд ли это достижение дурака. Но мои планы на эту часть страны выходят далеко за рамки эстетических предпочтений. Я намерен осуществить величайший экономический подъём, какой когда-либо видела эта страна. Сделать то, чего прежде не делал никто — ни здесь, ни где бы то ни было. Нынешние выборные чиновники не добиваются ничего. Сидят сложа руки и смотрят, как всё разваливается. Хуже того, они принимают правила, делающие любые перемены невозможными. Законодательно запрещают прогресс. Ничего не изобретают, не создают, не строят. Называют себя защитниками природы. Уверяют, что спасают мир, а сами лишь позволяют ему гнить. Ставить благополучие какой-то никому не известной моли, бесполезной летающей букашки, выше экономического благополучия всех людей — безумие. Что дальше? Кампания по спасению термитов? Эти «спасители природы» — избалованные дети, которые пытаются помешать взрослым. Говорят, что любят природу, но любят лишь ту её часть, которая слаба и умирает. Они ненавидят силу. Ненавидят честолюбие. А больше всего ненавидят успех. Знаете почему? Потому что они неудачники. Жалкие бездельники, неудачники, которые хотят обобрать богатых.