Призрачный амбар (ЛП), стр. 2

Даласио поднял глаза, потом снова посмотрел на отпечатанный лист, словно не знал, что с ним делать дальше. Адвокат забрал документ, дежурно улыбнулся сидевшему напротив Гурни, который не попадал в кадр, и заговорил с такой напускной учтивостью, что Гурни вспомнилось выражение «накрасить губы свинье».

— Это добровольное заявление моего клиента об обстоятельствах, к которым он оказался против своей воли причастен уже после смерти Памелы Эспиносы, а именно о его вынужденном участии в сокрытии тела мисс Эспиносы. Как он и сказал, он пришёл к нам в интересах правосудия и в надежде помочь семье погибшей обрести душевный покой. Особо отмечу, что на момент, когда моего клиента принудили участвовать в этих трагических событиях, ему было всего четырнадцать лет, в то время как его властному и внушавшему ужас брату, Джозефу Даласио, убийце мисс Эспиносы, уже исполнилось восемнадцать, и он был совершеннолетним.

Корн сделал паузу, словно подчёркивая юридическое значение этой разницы.

— Теперь мой клиент готов ответить на вопросы, касающиеся фактов, которые известны ему непосредственно.

Гурни услышал собственный голос за кадром:

— Почему вы решили заговорить только сейчас, мистер Даласио, после пяти лет молчания?

Даласио обнажил ряд мелких острых зубов.

— Потому что больше не боюсь брата.

— Почему?

— Он сдох. Наконец-то, чёрт возьми, сдох.

— Причина смерти?

— Поссорился с проклятыми колумбийцами. Они ещё безумнее Джоуи.

— Когда он умер?

— Месяца два-три назад. Местные копы назовут точную дату.

— Значит, впервые за пять лет вы решились поговорить с нами, потому что больше не боитесь брата?

— Верно. А ещё по телевизору кое-что показывали. Есть передача, называется «Открытые дела». Каждую неделю они выбирают одно нераскрытое убийство и рассказывают о нём. Ну вот в прошлом месяце у них был выпуск про Пэм Эспиносу. Показывали её фотографии, школьные, понимаете? И всё снова всплыло в памяти — тот ужасный день, когда Джоуи заставил меня закопать её. И ещё они взяли интервью у родителей. Они были просто убиты горем. Хотели узнать правду. Я подумал, что правильно будет прийти и всё рассказать. Чтобы вы им передали. Ну, чтобы они наконец смогли поставить точку, понимаете? Они же говорили, что им это нужно.

Глядя на запись, Гурни отреагировал на эти слова даже сильнее, чем тогда, в комнате для допросов. Забота Даласио о семье погибшей была очевидным притворством. Во время допроса он не стал на этом заострять внимание: ему хотелось, чтобы потный молодой человек продолжал говорить.

— Можете показать, где вы закопали тело?

— Конечно. Точное место. — Даласио расплылся в улыбке, словно слабый ученик, гордый тем, что знает правильный ответ. Или это было возбуждение торговца, которому удалось провернуть сомнительную сделку? Этот вопрос возник у Гурни ещё на первом допросе и возвращался всякий раз, когда он пересматривал запись.

Гурни вспоминал, как во время поездки с группой криминалистов к уединённой могиле Памелы Эспиносы Даласио, казалось, всё живее вспоминал события пятилетней давности и нервничал всё сильнее. У молодого человека дрожали обе руки, когда он рассказывал об ощущении черенка лопаты в ладонях, о стуке кирки Джоуи, о том, как трудно поддавалась плотная земля, о журчании ручья и маленьком водопаде примерно в двадцати метрах от них, о мхе на камнях возле водопада, о густой тени, охлаждавшей его вспотевшую спину во время работы, о глухом ударе завёрнутого в одеяло тела о землю, когда Джоуи вытаскивал его из багажника, о том, как тело скатилось в могилу и осталось лежать лицом вверх, о том, как брат утаптывал над ним рыхлую землю, и о безумном выражении его глаз.

Во всех отношениях рассказ Даласио о его вынужденном участии выглядел безупречно. Описание событий совпадало с вещественными доказательствами, обнаруженными на месте; предполагаемый убийца был мёртв, и заступиться за него было некому; а начальник участка был только рад записать в свой актив ещё одно раскрытое убийство.

Гурни закрыл ноутбук и уставился в окно, размышляя о просмотренном. Основные обстоятельства допроса в точности совпадали с его воспоминаниями. И всё же теперь, спустя более семи лет после признания Даласио и своего ухода из полиции Нью-Йорка, его всё настойчивее беспокоило ощущение, что какая-то нестыковка от него ускользает.

ГЛАВА 02

Когда напольные часы в углу столовой пробили девять, Гурни отложил размышления об убийстве Памелы Эспиносы. Встав из-за большого каштанового стола, он отнёс на кухню посуду после завтрака. Пора было заняться хозяйством домика в горах, где он жил уже четыре месяца: эти заботы он взял на себя добровольно.

Хозяин дома, Иэн Вальдес, находился в отъезде. В благодарность за то, что Гурни помог распутать смертельно опасные загадки дела Гадюки, он предложил детективу жить здесь сколько угодно — бесплатно и без каких-либо обязательств. Гурни же считал правильным каждое утро посвящать два-три часа уходу за домом и участком. К тому же регулярная физическая работа вносила некоторый порядок в жизнь, которую перевернуло самое сбивающее с толку расследование за всю его долгую карьеру.

Развязка дела Гадюки снова едва не стоила ему жизни. И с безжалостной машиной для убийства ему прежде тоже доводилось сталкиваться. Но никогда ещё не рвались все нити, удерживавшие его жизнь на привычном месте. И хуже всего было то, что винить в стольких потерях он мог лишь себя: его всепоглощающая одержимость победой над чудовищем обошлась слишком дорого.

Он потерял связь с Джеком Хардвиком после того, как тот, помогая Гурни в расследовании, получил тяжёлые ранения, едва не стоившие ему жизни. У двух детективов была долгая и непростая общая история, начавшаяся ещё с нашумевшего дела Пиггерта. В один и тот же день, но в разных местах каждый из них обнаружил половину тела одной и той же жертвы. Это связало их мрачными узами, которые выдержали серьёзные различия в характерах и методах работы.

Более непохожих людей трудно было представить. Аналитический склад ума и спокойствие Гурни постоянно вызывали у Хардвика громогласный скепсис, грубости и желание идти на конфликт — качества, из-за которых тот лишился работы следователя полиции штата. Любую версию, казавшуюся ему чересчур заумной, он с ходу объявлял чушью. Но дураком Хардвик не был. За нескончаемыми оскорблениями и непристойными тирадами Гурни научился различать цепкий, безжалостно точный ум. Нельзя было не восхищаться и бесстрашием, которое читалось в его глазах ездовой аляскинской собаки. Во время недавнего расследования дела Гадюки это бесстрашие привело к кровавой перестрелке: двое вооружённых до зубов бандитов погибли, а Хардвик впал в кому. Женщина, с которой он жил, сотрудница полиции штата Эсти Морено, винила Гурни в том, что тот втянул Джека в ситуацию, едва не стоившую ему жизни. И твёрдо решила больше не подпускать Гурни к ним обоим. Она даже сменила их телефонные номера и перекрыла ему все возможные пути связи через социальные сети.

Гурни растерял и былое расположение правоохранительного сообщества. После яростных столкновений с местной полицией, полицией штата и окружным прокурором он превратился в беглеца. Но ещё сильнее его тревожило осознание того, что некоторые решения во время охоты на Гадюку он принимал по причинам куда менее благородным, чем стремление к справедливости.

А ведь была ещё самая тяжёлая потеря.

Он ушёл от Мадлен, обвинив её в том, что она недооценивает значение его профессии — и для общества, и для него самого, — а вдобавок исподволь пытается сделать из него другого человека. Однако за месяцы, прошедшие после его ухода в гневе, в стене самодовольной уверенности в собственной правоте стали появляться трещины. Порой он вдруг ясно видел, чего лишился. Воспоминание о её глазах или улыбке внезапно заставало его врасплох, принося с собой растерянность и сожаление.