Возрождение Камелота. Дилогия (СИ), стр. 75

– Как костыль, – пренебрежительно фыркнула Искорка.

– Зачем так грубо? Так и Посохи можно обозвать мощным магическим протезом, – заметил я.

– Сути это не меняет. До Посоха мне еще расти и расти, божественные игрушки недоступны, всё, что ниже – бесполезно, – нетерпеливо отмахнулась девушка. – Что за третий способ?

– Противоположность второму. Повышать сродство со стихией.

– А, как шаманы, что ли? – задумчиво потерла она подбородок. – Учитель рассказывала о такой возможности, но это не ее профиль. Да и найти стихийного духа молнии в Туманном Альбионе сложно.

– И да, и нет, – я задумался в поисках подходящей аналогии. – Это как стать воплощением стихии, живой молнией.

– Звучит слишком фантастично, даже для Тумана, где встречается всякое, – неверяще покачала головой леди Винд.

– И все же мы все знаем народ Тумана, которые со своей стихией буквально сроднились.

– У фей это в крови, – тут же подхватила девушка.

Если я не ошибся в своих предположениях, то у тебя тоже. Но этого я говорить, разумеется, не стал.

– И все же ты сказал, что это рабочий способ. Как это возможно для людей?

– Не для каждого человека, разумеется, – уклончиво ответил я. – Твоя техника зарядки мозга открывает мостик для дальнейшего усиления. Но для этого тебе нужен подходящий противник, чтобы заставить выложиться по полной. По сути, преодолеть себя и свои естественные барьеры.

– Значит, дуэль, – Искорка сложила руки на груди с видом человека, не намеревающегося проигрывать.

После учебного спарринга от наставников я был совершенно вымотан и точно не горел желанием проводить дуэль еще и с Оливией. Пусть она и не сравниться по сложности с Алисой и Самуэлем, но если я об этом заикнусь, то ее перемкнет и она сделает всё, чтобы опровергнуть это заявление. Конечно, таким образом ее потенциал определенно скакнет вверх, но ценой моей поджаренной тушки. Совершенно невыгодный размен.

– Значит, шахматы, – поправил я, пошарив взглядом по комнате и найдя подходящую альтернативу.

– … Что? – огорошенно посмотрела на меня девушка.

– Дуэль подождет. Предлагаю компромисс – Дар против Дара, но без синяков.

– А ты умеешь играть? – уточнила Оливия.

– Немного, – уклончиво и скромно ответил я, поставив на чайный столик шахматную доску.

– Я тебя раскатаю за две минуты, – горделиво задрала девушка голову.

– За тридцать секунд, – я расставил фигуры и поставил рядом с доской специальные часы, где можно было нажать кнопку эфиром. – Блиц. Секунда на ход. Кто не успел – потерял фигуру.

– Это же… – она запнулась, явно прикидывая, кто на курсе вообще способен думать с такой скоростью.

– Именно. Для обычного человека – форменное издевательство. Но у тебя Дар Молнии, – напомнил я. – Молния вроде как не тормоз.

Её будто прошибло током в буквальном смысле – глаза полыхнули настоящими искрами, аж защипало на расстоянии.

– А ты чем берёшь? – прищурилась она, гадая, что я могу этому противопоставить.

– У меня свой фокус. Выиграешь – расскажу, – я улыбнулся.

Секунда на ход. Для человека – один удар сердца. Мы играли не по этим правилам.

Партия пошла – и я включил старый трюк с замедлением, секунда растянулась на добрый десяток ударов сердца. Успел прикинуть три линии, вспомнить, как предок продул похожую партию одному занудному алхимику, и от скуки пожалеть, что чай остывает где‑то там, в кабинете леди Уильям.

Искорка своей секундой распорядилась иначе – она её просто не заметила.

Её мысли неслись быстрее, как будто вместо крови у нее по венам бежал ток, а мозг работал не в разы, а на порядок быстрее обычного. Её рука дергалась к фигурам почти конвульсивно, словно тело едва поспевало за разумом.

Первую партию я выиграл на флажке – обманул её на банальной вилке, пока она считала на пять ходов вперед то, что я решил в лоб. Вторую она чуть не вытащила, разозлившись настолько, что искры с волос начали срываться крохотными разрядами прямо на доску, оплавляя несчастные пешки.

– Ничья, – выдохнула она после третьей, откидываясь на локти. – Технически.

– Технически ты чуть не сожгла шахматную доску молнией, так что победа моя по умолчанию.

– Это было непреднамеренно! – тут же вскинулась девушка.

– Разумеется, – я побарабанил пальцами по деревянному краю, разглядывая её раскрасневшееся, довольное лицо. Азарт ей шел куда больше привычной колючей обороны. – Хочешь усложнить?

Она моргнула.

– Куда еще сложнее?

Вместо ответа я смел с доски оставшиеся фигуры. Деревянные кони и ладьи с сухим стуком посыпались за край, оставив шестьдесят четыре пустых квадрата.

– С нуля, – пояснил я, поднимая руку.

В воздухе, повинуясь моей воле, развернулась печать – сложная, с добрым десятком вложенных друг в друга контуров, будто кто‑то сплел кружево из чистого эфира.

– Создает фигуру, – я повторил тот же узор, но уже сжатым в десятки раз, чтобы влезть на один квадрат доски, и на нем тут же соткался белый король – по колено высотой, из плотного искрящегося света. – Каждый ход – своя печать, свой король, свое место. Дальше – сама.

Искорка на то и была гением, чтобы почти сразу повторить плетение. Почти – потому что первый её король вышел белым.

– Ты играешь черными, – не мог не указать я.

– Я в курсе! – фигура на глазах нехотя закоптилась, будто её наспех макнули в чернила.

– Просто к сведению – леди Оливия меняет людей, – не удержался я. – Ещё секунду назад её король был белым.

Она наградила меня таким взглядом, которым обычно сверлят дыры в стене, и мстительно поставила почерневшего короля на предпоследнюю линию.

– И это еще не всё, – я кивнул на застывшую фигуру. – Печать нужно держать. Не начертил и забыл, а именно удерживать в активном состоянии, как это делаешь с теми же фантомными доспехами. Стоит отвлечься и твой король рассыплется в пыль раньше, чем ты успеешь сказать «шах».

– То есть я не просто хожу.

– Ты плетешь печать, создаешь фигуру, делаешь ход и все это время подпитываешь эфиром всё, что уже стоит на доске. Чем больше фигур, тем больше нитей одновременно у тебя в руках.

Она прикинула новые условия, помолчала – и все‑таки кивнула. Гордость выиграла у здравого смысла. Как обычно.

Первые ходы дались легко: два‑три короля, пара пешек – ничего сложного. Но каждая новая фигура – это ещё одна нить эфира, которую нужно держать натянутой, пока плетёшь следующую печать и одновременно соображаешь, куда её вообще ставить.

Я, признаться, слегка сжульничал – вызывал фигуры пореже, больше двигал уже готовыми, чтобы дать Искорке отдышаться между ходами. Не то чтобы боялся её сжечь. Скорее, хотел растянуть урок.

Оливия сама всё испортила. Гнала вперёд коня за конём, будто пыталась доказать, что удержит целую армию, и плевать на остаток маны. К середине партии на её стороне доски толпилось уже шесть фигур. Каждая держалась криво, мерцала неровно, будто эфир внутри никак не мог решить, оставаться ей или рассыпаться.

– Ты проигрываешь, – оценил я ситуацию.

– Я в порядке, – она не отрывала взгляда от доски, и голос звучал ровно, только пальцы у нее заметно подрагивали, вычерчивая в воздухе седьмую печать.

Конь получился кривым – одна нога короче другой, будто хромает, – но встал на клетку и застыл. Она облегченно выдохнула.

Хватило её еще на два хода. На третьем печать в её руках рассыпалась, не сформировавшись до конца, а следом, будто по цепной реакции, начали гаснуть и остальные фигуры – сперва пешки, потом кони, рассыпаясь эфирной пылью прямо у неё на глазах.

Из‑под растрепанной чёлки потянулся дымок. Тонкая эфирная струйка сочилась вверх, будто голова не выдержала перегрузки и решила закипеть в самом буквальном смысле.

– Оливия. У тебя из головы идёт дым.

– Это… – она моргнула, силясь сфокусировать взгляд на доске, – фигура речи.

– Нет. Фигура речи – это когда дым идёт метафорически. У тебя же вполне физически.