Дурная Кровь (ЛП), стр. 3

— Не только, Массимо, не только… Ладно, молодцы! Вы оба говорите правду. А в школу ходите?

— Уже три дня нет. Мама не пускает. Директрисе сказала, что мы заболели.

— А по-твоему, так и есть?

Массимо задумался. Посмотрел на меня. Потом на Джорджо.

— Если правду? Думаю, ей стыдно… Из-за того, что сделал папа.

— Но если он ничего не сделал, чего ей стыдиться?

И правда. Джорджо был прав.

— Точно, — признал Массимо.

— Может… Она… Она боится, — предположил я.

Джорджо посмотрел на нас. Лицо у него изменилось. Теперь он разглядывал нас серьёзно, словно заглядывал в наши мысли.

— Ваш отец когда-нибудь… Скажем так… Подходил к вам с…

— Что вы здесь делаете? — крикнула мама с веранды.

Джорджо резко обернулся.

— Ничего, синьора. Просто беседую с вашими детьми!

— Уходите! Уходите, или я вызову полицию!

Джорджо не был маминым другом.

— Ухожу… Уже ухожу.

Он слез с ограды и мгновенно, непонятно откуда, выхватил фотоаппарат. Снял меня и Массимо.

— Что вы делаете? — кричала мама, решительно шагая к теннисному корту. — Азио… Розолина, скорее! — позвала она в сторону дома.

Но Джорджо оказался проворнее и успел сфотографировать ещё и её. Потом скрылся среди самшитов. Мы услышали, как он перелез через ограду, пока Азио бежал к нам с садовым ножом в руке. Мама подбежала к нам.

— Чего он хотел? Что говорил?

— Сказал, что он твой друг! — ответил я.

Я не видел её три дня. Волосы грязные и спутанные, халат весь измят, под глазами глубокие чёрные круги. Она словно постарела на несколько лет.

— Он что-нибудь говорил о папе?

Мы опустили глаза и покачали головами. Азио чесал затылок. Мама плакала. Обняла нас. От неё пахло спиртным.

Моя комната была четыре метра семь сантиметров на шесть метров сорок девять сантиметров. У меня было сто двадцать одна книга, сорок семь настольных игр, двадцать одна тетрадь, сто шестьдесят фломастеров Grinta, три коробки карандашей Giotto и триста шестьдесят девять солдатиков Airfix.

Я всё пересчитал. Больше мне нечем было заняться. Играть в Space Invaders не хотелось. Видеться с Джузеппе и Франческой я не мог. Запертый в доме, я чувствовал себя так, будто меня посадили в тюрьму вместе с папой.

ГЛАВА 2

Среда, 20 марта. 06:30

Половина седьмого. Всю ночь шёл дождь. По небу мчатся облака, гонимые холодным ветром. Площадь перед домом Пьетро Сини оживает уже с пяти. Здесь разворачивают рыночные прилавки. Под свист и крики торговцев складывают ящики с овощами и фруктами. Всё привезено из деревень вокруг Л’Акуилы.

Крестьяне привыкли вставать рано. Они этим живут и не могут заботиться о том, не мешают ли городским господам.

Пьетро поднимается с постели. Подходит к окну и смотрит на это движение рук, клубы дыхания, зажжённые сигареты, кофе в пластиковых стаканчиках. Обычно первым за покупками спускается он.

Звонит телефон.

— Алло?

— Пьетро, это Де Бьязе… — говорит главный редактор. — Срочно отправляю тебя в Фонтанефредде… Похоже, опять началось…

Пьетро проводит расчёской по волосам, почти доходящим до плеч. Он носит их так с тех пор, как покинул институт. Его худое, угловатое лицо отражается в заледеневшем оконном стекле.

— Ехать одному или взять Мутти?

— Мутти тоже поедет. Мне нужны фотографии. Он заедет за тобой на редакционной машине через… скажем, через пять минут. Жду материал в редакции.

Пьетро в ванной. Медленно и размеренно водит зубной щёткой сверху вниз. Минуту держит пасту во рту. Сплёвывает и полощет рот ополаскивателем. Потом быстро умывается. Вытирает с раковины капельки воды. Удовлетворённый, покидает ванную такой же чистой и безупречно прибранной, какой её застал.

Надевает тёплую куртку с меховым воротником, перчатки. Оглядывает квартиру. Кажется, всё на своих местах. Берёт ключи и выходит.

Ледяной ветер хлещет по лицу. Л’Акуила — один из самых холодных городов Италии. На востоке, под небом, в котором ещё чувствуется ночь, ясно виден могучий Гран-Сассо: белый от снега, увенчанный тяжёлыми серыми облаками.

Мимо подъезда дома Пьетро, номер 45 на корсо Федерико II, торопливо проходят двое. Пьетро поднимает воротник. Дрожь пробегает по костям. Мутти на раздолбанном редакционном Clio пока не видно. Пьетро смотрит, как пекарь поднимает ставни. Лязг металла наполняет улицу исторического центра.

— Хорошего дня, доктор! — кричит ему пекарь.

Непрошеная фамильярность. Пьетро больше сюда не зайдёт. С клиентами не фамильярничают. Клиент покупает, платит, с ним прощаются — и всё. Клиента не спрашивают: «Как обычно?» — иначе Пьетро непременно сменит магазин, а то и привычки. Никакого «как обычно» не существует. Никогда. Он терпеть не мог, когда кто-то или что-то вставало поперёк его жизни. Даже пекарь, вообразивший, будто знает, сколько и какого хлеба он купит.

Пыхтя, словно трубка, он идёт к перекрёстку с виа XX Сеттембре, куда легче подъехать на машине.

Пробитый, дымящий глушитель Clio грохочет по проспекту. Тормоза жалобно визжат. Мутти останавливается и открывает дверь.

— Ну что, Пьетро, как спалось?

— Пожалуйста… Полчаса со мной не разговаривай, — отвечает он.

Тот умолкает. Мутти почти всегда слушается. Уже тридцать лет он работает газетным фотографом и звёзд с неба не хватает. Снимает хорошо. Но большего от него не жди.

Машина пересекает исторический центр города, который всё ещё свернулся калачиком под одеялом, и выезжает на провинциальную дорогу к Фонтанефредде.

Дорога — сплошное зеркало луж. Машин мало. Вдали начинают синеть горы; чёрные леса лежат на склонах и хребтах, словно покрывало. До Фонтанефредде около десяти километров, не больше десяти минут езды.

— Кофе пил?

— Да где там, — отвечает Мутти.

— Может, остановимся на заправке? Время есть.

— Как скажешь… — отвечает фотограф и включает поворотник.

Они выходят из машины. Кольцо гор скрывает солнце, которое окрашивает охрой брюхо облаков. Воздух здесь разреженнее. Тишину нарушают лишь редкие грузовики, поднимающие веера воды.

В баре полно народу. Дальнобойщики, рабочие, дым и винный перегар. Пьетро никогда не любил запах алкоголя. Он всегда считал спиртное уделом слабых, уделом проигравших.

— Два кофе… Один с холодным молоком, — говорит он кассиру и расплачивается.

Кассир выкрикивает заказ бармену, и тот мечется перед кофемашиной Faema, как механик Ferrari на пит-стопе. Пьетро и Мутти протискиваются сквозь толпу у стойки. Поработав локтями, отвоёвывают себе сантиметров двадцать.

— Два кофе, один с холодным молоком… — говорит бармен и небрежно швыряет перед ними две чашки.

Пьетро смотрит на него тяжёлым взглядом. Словно готов наброситься. Потом угрожающий блеск в глазах гаснет.

Но фотограф, хоть умом и не блещет, этот блеск в глазах журналиста замечает.

— Что-то не так?

— Нет… Всё в порядке, Мутти. Всё в порядке, — отвечает Пьетро и отпивает кофе.

Он поднимает глаза к зеркалу за стойкой и видит в отражении женщину, которая там, среди полок, раскладывает сладости. Под униформой Agip угадывается отличная фигура. Все изгибы на месте, грудь соразмерна плечам.

— Ничего девчонка, а? — Мутти тоже её заметил.

Девушка поворачивается к залу. Нос с горбинкой, на правой щеке две огромные родинки. Она улыбается вошедшему посетителю. Ещё и одного зуба не хватает. Но она спокойна, отдохнувшая и, кажется, ни о чём не думает, кроме того, как расставить леденцы от кашля.

— Господи… — говорит фотограф, увидев её лицо. — Какая жалость… Такое славное тельце пропадает зря, я прав?

Но Пьетро не отвечает. Ставит чашку на стойку и направляется к выходу. Мутти бежит следом, как щенок, на ходу торопливо обматывая шею шарфом.

Вот же зануда, — думает он, — никогда не расслабляется…

* * *

— Это Пьетро Сини, с сегодняшнего дня он будет учиться в вашем классе. Поприветствуйте его, — сказал директор, глядя на ребят, которые сидели за партами, скрестив руки.