Дурная Кровь (ЛП), стр. 14
Потому что, — думает Аннализа, — может быть, её настоящая любовь ушла или изменила ей…
— Аннали, встань, пожалуйста, за кассу! — кричит Джустино, который один не справляется в баре. Надо обслужить дальнобойщиков, трое пожарных ждут кофе.
Аннализа оставляет тряпку и метлу, вытирает руки о рабочий комбинезон и садится за кассу.
— Что вам?
— Амаро… спасибо.
Пробивает чек, принимает деньги, даёт сдачу.
— Вам, синьора?
— Почему нет пасхальных яиц?
— Закончились.
— Тогда апельсиновый сок. Или он тоже закончился?
— Держите, синьора…
Пробивает чек. Принимает деньги, даёт сдачу.
Нет, она убивает себя, потому что узнаёт: её любовь на самом деле…
— …кофе с холодным молоком, спасибо…
— Простите?
— Я сказал: кофе с холодным молоком… спасибо…
Она пробивает чек. Этот мужчина смотрит пристально. В его глазах что-то смущает её. Но смущение приятное. Она никогда его не видела. Он не урод, особенно с такими длинными волосами…
— Пожалуйста.
Она протягивает чек. Мужчина заплатил ровно восемьдесят центов и, не улыбнувшись, идёт к стойке пить кофе.
Пьетро потягивает кофе с холодным молоком. Оглядывает Autogrill, полный пожарных и дальнобойщиков. Толстая женщина пытается оттеснить его, чтобы занять место у стойки.
— Мой апельсиновый сок! — кричит она, размахивая чеком.
Бармен ставит оранжевый стакан на блюдце. Пьетро быстрым движением локтя сбивает его на пол. Потом смотрит на перепуганную женщину, наклоняется к уху и ласково шепчет:
— Можно попросить вежливо, знаете?
— Что вы сказали?
— Я сказал: если вам нужно место, можно вежливо попросить, а не ломать мне рёбра… Всего доброго.
Он допивает кофе и выходит.
Аннализа смотрит ему вслед. Она не пропустила ни секунды сцены. Ей понравилось, как он поступил, хотя теперь придётся мыть пол. Но она делает это с удовольствием. Синьора заслужила.
* * *
Дядя устроил меня в газету, и я начал с самого низа, в типографии. Физическая работа. Никаких усилий от меня не требовалось: носить гранки из одного места в другое. В основном я просто позволял дням проходить.
Со мной работал Альберто, на два года старше и на много пунктов IQ глупее. Почти слабоумный, но полезный. Курил лучшую траву, какую можно было найти в Парме. А ещё у него была сестра, такая же тупая, зато с прекрасным телом. Звали Моникой. Жили они в квартале Изола, худшем, что мог предложить город. Там промышляли всем — от грабежей до драк с жителями квартала Монтанари.
Они были бедными, и общение с ними меня возбуждало. Я ненадолго останусь рабочим, это только ученичество. Альберто же уже достиг вершины карьеры. Как и Моника, работавшая за прилавком в кулинарии.
По вечерам мы часто гуляли вместе. Всякий раз, видя дом дяди и тёти, где я жил, Моника разевала рот, словно её охватил мистико-религиозный экстаз. Бедняжка не могла понять, как простой типографский рабочий живёт в ста метрах от баптистерия, в палаццо, из каждого окна которого сочатся деньги.
Я только улыбался. Она смотрела тусклыми голубыми глазами, которые ничего не говорили. Между ними маленький французский носик, а длинные ноги напоминали ножки циркуля.
— Сестра для меня дороже всего на свете, — говорил Альберто, и это было видно.
Он защищал её своими девяностосантиметровыми плечами и телом человека, которому следовало стать спортсменом, а не типографом.
Дома у них была только мать — маленькая и беззащитная. Что-то роднило её с моей. Бутылка. Альберто ловил каждое моё слово, чувствовал моё превосходство, как пёс понимает, что перед вожаком надо лечь и подставить горло. Великан, который мог переломить меня, как ветку, подчинялся без борьбы.
Я получал доступ к его жизни и семье когда хотел и как хотел. Альберто знал, что почти каждый вечер, когда Моника заканчивала смену в кулинарии, я снимал гостиничный номер и трахал её, хотя от неё несло жареным и прогорклым жиром. Будто я делал это сразу с ними обоими. Я знал: проникая в Монику, я проникаю и в Альберто. Удовлетворить её тело меня не заботило, я думал только о своём. Для меня она была пятном на кровати. Всё остальное происходило у меня в голове.
Уговорить Альберто и его друзей оказалось нетрудно. Речь шла о ювелирном магазине в Реджо. Старый магазинчик, обоим владельцам за семьдесят. Ни сигнализации, ни камер. Можно войти, как в булочную.
Неделю мы по очереди следили, сказывались больными в газете. Я, Альберто и его кузен Федерико, у которого не было работы, если не считать продажи гашиша у выхода из лицеев.
В субботу утром мы отправились в Реджо. Через полчаса были у магазина. Улица почти пустая. Нас интересовали драгоценности. Всё оказалось очень просто. Я вошёл первым, в тёмных очках, и ударил старуху. Она упала и больше не поднялась. Альберто с Федерико скрутили мужа. Заклеили ему глаза скотчем. Потом выгребли из витрин всё, что можно было унести.
Нашли сейф, но он был закрыт.
— Комбинацию! — приказал я старику.
Он не ответил. Я ударил ногой прямо в лицо.
— Я сказал, комбинацию, придурок… Иначе разнесу тебе зад! Сначала тебе, потом твоей жене.
Я помню её до сих пор. Три влево, пять вправо, два влево. Щёлк! Внутри полно гарнитуров. Совсем неплохо. Мы схватили набитые сумки и вышли.
На следующий день я прочитал об этом в гранках, которые носил по типографии. Банда ограбила ювелирный магазин Dazzi в Реджо-Эмилии, на виа дон Минцони. Добыча — драгоценности на несколько миллионов.
Я так и не взял свою долю. Всё оставил Альберто и Федерико. Мне хватило возбуждения от заметки в газете… Одному Богу известно, как мне хотелось рассказать всем, что это сделал я!
ГЛАВА 10
Воскресенье, 7 апреля 2002 года. 17:15
— По-твоему, в этом есть смысл? — спрашивает Массимо у брата.
Зеркала кафе Eden множат их образы, и Пьетро видит Массимо со всех сторон: со спины, в профиль, спереди. Он окружён братом в кожаном пальто длиной три четверти, из-за которого тот больше похож на ночного сторожа, чем на старшего комиссара.
— Нет… не знаю… посмотрим. Первое убийство — 20 июня 2001 года. Лоредана Леонтини. Потом 20 июля Франческа Минутилло и 20 августа Антонелла Фаринотти.
— Да. Потом он остановился. Двадцатого сентября ничего не случилось. И в октябре с ноябрём тоже. Теперь снова ударил… Почему ждал так долго?
Семь месяцев — долго. Длинная пауза для того, кто убивал с регулярностью коммунального счёта.
— Словно впал в спячку, — говорит Массимо, допивая третий мартини.
— Но сейчас апрель. Если бы он впал в спячку, всё ещё спал бы, нет?
— Вот именно…
— Вы проверяли? Может, его арестовали или он уезжал за границу…
— Уже. Ничего. Было несколько имён, но даты не совпадают. Если он из нашего города, значит, просто остановился. Вот так.
Он щёлкает пальцами.
— Будто потерял вдохновение.
Пьетро замечает лёгкую дрожь в правой руке брата. Его желание выпить четвёртый мартини и мешки под глазами.
— Ему нужны первые полосы! — выпаливает Пьетро, внезапно озарённый.
Массимо чуть щурится, и Пьетро кажется, что у него то самое лицо, с каким он предупреждал: «Прячься в Тибете».
— Он хочет быть главной новостью. Хочет внимания.
— И что?
— Вспомни, что случилось в сентябре… Одиннадцатого сентября!
Глаза Массимо расширяются. В словах Пьетро есть смысл.
— Все газеты, и наша первая, говорили только об этом. Месяцами. Международный терроризм, «Аль-Каида», ветер войны… Мои криминальные статьи ужались до крошечных заметок. Это было событие дня. Кому интересно убийство одного человека, каким бы жестоким оно ни было, на фоне двух самолётов, врезавшихся в башни-близнецы, людей в огне, прыгающих с высоты сотен метров, пожарных, которые гибнут, пытаясь спасти как можно больше? Никому. Капля в океане… Он ждал, когда пожар утихнет.
Комиссар встаёт из-за стола. Прохаживается по огромному чайному залу, будто разминает ноги. Но он думает. В голове возникают гиганты из бетона и стали, рухнувшие, как постройки Lego. Служащие, прыгавшие с сотен метров в уверенности, что Провидение подарит им пару крыльев и спасёт, а потом вернёт к жёнам и детям, как каждый вечер, к шоу Леттермана.