Мечта мечты, стр. 16

Андрей разозлился.

— Боже мой, какие же вы все глупцы! Каждая минута жизни, каждый миг у вас есть, а вы тратите ее на свои нелепые выводы.

Старик рассмеялся.

— Когда ты слеп. Когда ты в инвалидном кресле. Когда ты одинок. Когда ты старик.

— Я не должен говорить этого, но Вера не простила бы вам этих слов!

Федор замолчал. Вера… Он тоже ей не простит до последнего своего вздоха. Никому не простит. Ни небу, которое не видит. Ни людям, которых только слышит. Ни себе.

«Семен и Она. Их отношения менялись заметно. Он выглядел плохо, мне было жаль его.

— Чего тебе хочется? спрашивал он Ее.

Отвечала резко:

— Зимы.

Я воспринимал Лиду более трепетно, казалось… Боялся, что Она рассыплется, от моего дыхания, и мне странно было видеть, как Семен ведет себя с Ней.

Однажды я не сдержался и спросил:

— Почему ты позволяешь ему таким быть с тобой?

— Ты все знаешь. У меня непростой взгляд на жизнь…

— Нет. Забудь про свой взгляд. Если он любит тебя и достоин быть рядом, он не…

Меня больно осек Ее взгляд.

«Достоин быть с тобой…» — Она повторила. «Достоин быть с тобой»… Отчего не спросишь, достойна ли быть с ним?

— От того что ты это Ты. А он Семен. Всего лишь. Не унижай себя своим присутствием рядом, прошу тебя.

— Он твой друг… Нет?

Жестокая. Она… Мне не хотелось более продолжать этот разговор.»

— Вы потеряли друга…

Федор Петрович ясно улыбнулся.

— Нет, Андрей. Я не мог его потерять. Понятие дружбы видоизменилось в смысле своем для моего осознания. Я мог бы сказать, что Семен перестал существовать для меня как друг, после того, как Она появилась в нашей жизни.

— Вы сами сказали, что ни смотря ни на что, продолжали любить Семена. Забота.

Старик взмахнул рукой устало.

— Да. Да. Знаю. Помню, — он тяжело откинул голову и закрыл глаза. — К друзьям своим с некоторого момента. А это, думаю явилось плодом моего хронического недоверия к натуре человеческой. Я стал причислять людей, которым с уверенностью мог сказать о дружбе только с позиции СЕБЯ. Не буду вдаваться в длинные философские рассуждения. Скажу так, друг для меня человек, не которого я считаю и уважаю за такового, а по отношению к которому без тени сомнения могу сказать, что он такой для меня.

— То есть, Федор Петрович, для вас дружба понятие одностороннее? Вы можете считать себя другом кого угодно. А если «друг» не испытывает того же?

Ответ старика его удивил.

— Мне все равно. Достаточно уверенности в своих чувствах. Достаточно представлять себе в полной мере, что ТЫ в силах сделать для близкого своего, а мысли о его отношении к тебе считаю откровенным и пошлым выражением эгоизма.

Андрей с восхищением смотрел на Федора Петровича. Слова понравились ему. Федор Петрович внимательно сложил руки в ожидании вопроса.

— Скажите… Я для вас друг, Федор Петрович?

— Я для вас друг, Андрей, — безо всякой паузы ответил старик и неприятно добавил, и Упаси Господи МЕНЯ РАЗОЧАРОВАТЬСЯ В ЭТОМ.

Глава 11

Федор Петрович пересиливал себя очень много часов подряд. На самом деле несколько минут, но какими длинными они ему казались. Он чувствовал (более того, знал прекрасно), что в тетради Веры есть много мыслей о нем. Он хотел и не хотел знать о них.

Эта та грань, перед которой человек борется сам с собой, когда воспитанность у ступает с непреодолимым желанием знания того, что знать не надобно. Понимание того, что существует некоторое право на личные эмоции у других людей и не способность обуздать свое любопытство перед возможностью вникнуть в них.

Он перелистывал страницы трясущимися пальцами, он чувствовал на них свое имя.

Попросил Сашу прочитать ему. Саша не стала отказывать. Выглядел он плохо.

«Сегодня я непростительно себя повела. У Андрея на столе увидела листы, и не сдержалась, сначала мне просто было интересно, что это и решила себя занять, пока ждала его. Это так странно, когда только увидела эти листы, почему то сердце застучало бешено и я подумала о Федоре. Я взяла их и прочитала. Мне нескончаемо стыдно сейчас за это, я вторглась в его жизнь, не спросив разрешения. Все равно что, если бы сейчас он читал эти мои строки. Нет, со стыда бы умерла, наверное, и ему не простила. Ни за что не простила бы, я знаю.»

Федор почувствовал, что в горле у него пересохло, и голова закружилась. Она читала. Читала…

«Я поняла, что это вроде его дневника, автобиография. Да, у этого человек очень большая душа, атмосфера его души окутывала пространство над бумагой, тронутой его рукой. Меня поразило прочитанное, он не такой совсем, каким кажется. Способность на такие чувства… Конечно, это глупо, вот так отдать всю жизнь, как он, на мечты и представления, но. Как завидую ему… Жаль таких людей, лишенных жизни благодаря своим бредовым воспаленным пережиткам памяти и рассудка. Но они достойны восхищения, по настоящему влюбленный только не марает чувствами возлюбленных своих. Непростительно звучит, я знаю, но не прочитала до конца, мне хочется еще. А попросить я его не могу, он откажет.»

Федор закрыл глаза — он мог их и не закрывать, но мрак просто перешел в ощущение того, его глаза закрыты. Боже, она читала… Он не злился на нее за это, ему вдруг стало грустно. Он почувствовал себя по настоящему одиноким. И ему стало холодно от этого. Безумно захотелось вернуть Веру и все рассказать ей самому.

«Сегодня я решилась. Я знаю, что Андрей читал записи Федора. Мне больно было задавать этот вопрос, но если бы я не попросила его мне объяснить. Меня бы съела моя собственная глупость, моя ревность, моя злость на его прошлое. Я была поражена. Единственное, то сказал мне Андрей, только, что это история двух сумасшедших… И что Федору требуется помощь. Я не поверила ему. Он врач, он знает, он учился этому. Но мое сердце, любящее его и любимое им говорит мне, что он здоров умственно как никто из нас. Я сказала ему об этом. Андрей задумался, посмотрел на меня грустно и тихо сказал — «мне вас жаль…»

Федор ощутил легкое прикосновение тумана к своему рассудку. Андрей считает его своим пациентом и только. Все его откровения этому человеку как близкому Другу, на самом дела лишь консультации и длинные тяжкие приемы. Он обхватил руками голову, но как можно так заставить поверить в то, что ему на самом деле не безразлична была его боль прошлого? История двух сумасшедших… Как больно била эта фраза по мозгам!

История всей жизни, история всего сердца, история глубокой души, питающая жизнь в его теле все это время, всего лишь сумасшедшая история двух умалишенных людей… Федор выхватил у Саши тетрадь, бросил в ярости ее на пол и выехал в свою комнату. Оставшись один, в полном мраке, громко завыл. Именно завыл. Страшно.

Вера. Вера. Вера. Куда делась? Ни в свежее утро после здорового сна, ни в теплые сумерки дня уходящего, венчающих страницу прошедшую Жизни. Ни взгляды добрых людей, слова и поступки их. Ни минуты простого необъяснимого счастья, внезапно охватывающего, без причин, ничто. Ничто не было более пронизано Верою в Жизнь.

Все перемешалось в темноте зрения. Андрей Сергеевич отметил некоторую перемену в поведении старика. Внезапная слепота сломила его, как думалось молодому человеку. Связь, которую он так долго пытался наладить между ними, она медленно таяла, и он чувствовал. Был уверен, что возврата уже не будет.

Они продолжались, их беседы и встречи. Все было как обычно, но один из них перестал относится ко всему искренне и от души. Боль обиды, негодования, боль просто злости человеческой закрыла наглухо двери для чужих мыслей и выводов.

Старик играл словами, сам предоставляя возможность доктору (он стал воспринимать его только так) делать свои неоднозначные или (впрочем, Федору было все равно) выводы относительно него.

Месть. Он знал, что отомстит. Жестоко и больно, но при всей своей внутренней уверенности и покое боялся. Дико боялся своих мыслей. Они страшные…