Мечта мечты, стр. 15

Федор Петрович закрыл лицо руками. Да, этот молодой человек прав. Как легко ему судить обо всем со стороны. Все становиться ясным, когда смотришь на все, словно держа это на своей ладони. К сожалению, это возможно, только если наблюдать за всем со стороны с самого начала. Либо годы. Чем больше проходит времени, тем дальше отодвигается назад все имевшее место быть. Тускнеет, блекнет, стирается частями под покрытием пелены, имя которому Прошлое.

— Неужели я настолько бесчувственен. Словно и не было никогда этого человека в моей жизни. Я даже ловил себя на мысли, что, пытался много раз заставить себя заплакать. Потом понял, что все это лишь для оправдания своей черствости и как-то заплакал от бессилия перед самим собой. Просто Она была мертва для меня. Не просто. Моя душа Ее забыла, однажды вычеркнув из себя, стерла как глупую ошибку.

— Но сердце не дает покоя до сих пор?

Андрей Сергеевич понимал, насколько тяжело сейчас было старику. Встал с пола и понимающе погладил по плечу.

— Вы странный человек Андрей. Вам плохо сейчас как никому, и вы утешаете меня.

Андрей ответил медленно:

— Я знал об этом. Я чувствовал, что именно она, но все равно это было как удар среди ясного неба. Жаль, что она сама.

— Нет, не жаль. Она бы с собой сделала что-нибудь. И вам было бы еще хуже.

— Но я не понимаю отчего, зачем она это сделала?

Федор Петрович вздохнул.

— Этого нам уже не узнать.

Глава 10

«Как отрешенный я носился во Времени, до сих пор точно не знаю, сколько потратил мгновений для попытки не осознать. В какую — то секунду я остановил сам себя возле храма…»

Федор Петрович рассмеялся.

— Вы решили исповедаться? — искренний вопрос, поставленный с детской наивностью, смутил Федора Петровича немного.

— Исповедаться?… — он задумался, — Нет. Это не пришло мне в голову. Мне захотелось оказаться просто в месте, где никто бы и ничто не давил на меня. Я выбрал, то есть, не так. Мое подсознание выбрало за меня храм. Но я…

Старик, дрогнувшей рукой, дотронулся до лба, положил ладонь на глаза:

— Я стоял среди большого количества людей. Я внимал словам священника, не понятные мне даже по звучанию своему. Я. Боже мой, я кощунственно поступил в тот момент.

Молодой человек с испугом смотрел на старика. Он с каждой минутой удивлялся все сильнее, но, что самое удивительное, при этом Андрей не испытывал к нему каких — либо негативных эмоций. Старик не убирал руку с глаз. Андрей заметил за ним это — словно рука, закрывающая и без того не видящие глаза света, заслоняла, нет… Оттеняла прошлое.

Старик чувствовал его мысли.

— Вам интересно, Андрей, почему я прикрываю глаза рукой?

Андрей вздрогнул. Не ответил.

— Да, я закрываюсь от своего прошлого, пытаюсь. Так глупо. У меня не получается. Оно не дает мне уйти так просто, словно в тиски.

— Вас никогда не отпустит ваше прошлое и никакие исповеди и храмы. Вы сам, только сам должны сначала его себе простить. Лишь простив себе прошлое, человек получает прощение и от него и оно его отпускает.

— Вы в чем-то философ, — Федор Петрович заметил искренне, но получилось с иронией.

— Что было в храме? Вам стало легче?

Старик убрал ладонь с лица и, открыв глаза, посмотрел в сторону Андрея. ВСПОМНИЛ, что слеп. Улыбнулся горько.

— Жаль, что не могу видеть вашего лица, Андрей. Было бы интересно. А ваш вопрос… Я долго стоял посреди запаха церковных свечей. Да, кощунство, только так могу назвать я свое действие. Я поставил свечу за упокой Ее души. Я не хотел с этим мириться, но я поставил эту свечу. И знаешь, я осмотрел все вокруг. Сначала мне стало легче, глядя на молящихся и внимающих господу. Исступленно молящихся. Но в какой то момент я подумал, что все они, каждый из них, вот так внимая Богу, Добру, Любви, чему угодно, ЗДЕСЬ, выходят и продолжают поддаваться привычному течению Жизни ТАМ…

Каждый из них также, за дверями этого храма, отвечает грубостью на грубость, а то и сам. Не прощает, не уступает, не любит просто любовью, не несет в себе добра от чистой души. Приходя сюда, и отдаваясь нескольким, всего нескольким, но каким искренним моментам здесь, поклоняясь Добру, не несет в себе этого в ТОТ мир, а оставляет все в храме — Доме Господнем, чтобы потом к этому вернуться самому. И только.

— Вы не правы! Храм, это место…

— А вы стояли в этом месте? Наблюдали, Андрей? Я бы посоветовал вам встать у входа и посмотреть, как меняется выражение умиротворенности, искренней скорби и простоты, а то и радости, у кого что. Главное, искренней, на обычно обремененное от земного, доброго, выражения в глазах, лице. Сердце, душе, наконец! Человек выходит в мир жизни его тела совсем другим, закрыв за собой двери жизни его души. Я думал об этом, мне становилось все противнее. Мне захотелось ударить кого-нибудь ближнего.

— А как же люди, которым становится легче, когда они…

— Миру от этого легче не становится. — Федор Петрович отрезал. — И Богу тоже. Каждый выходящий должен оставлять двери своей души открытыми, а не захлопывать их с дверями храма, выносить частицу Бога в виде добра и любви к ближнему, ко всему сущему. И отдавать, нет, не просто отдавать, дарить. Это ощущение ближним своим, всему окружающему его, но не оставлять в глубине своего сердца. Вот, что я хочу сказать. Но сейчас не будем продолжать эту тему. Довольно на сегодня, Андрей. Оставьте меня.

«Она никогда не смотрела в глаза, когда говорила. Почему? Я так и не спросил Ее.

Я ждал, как я ждал, что Она мне признается, наконец, скажет о том, что мне так хотелось услышать. Она не сказала. Она всегда просто смотрела. Я ждал, а Она смотрела. Так еще хуже. Слова, слова….. Сколько их было в моей жизни: которые мне хотелось слышать, которых не хотелось, которых не ожидал, которых жаждал. Но эти, так и не сказанные, до сих пор сидят во мне открытой язвой.

Только потом понял я, что не стоит столько переживаний тратить на желания, желания слышать. Сейчас только понимаю, что лучше быть от рождения безумным, чем медленно в череде лет сойти с ума, сойти от того, что ожидаешь, но не слышишь…»

— Я не согласен с вами, Федор Петрович. Произнести слова, которые выражают самую главную часть твоего сердца это всегда сложно и, боясь натолкнуться на неё.

— Пустяки! — Федор перебил его с некоторой резкостью. — Пустяки! Ты хоть раз любил?

Андрей начал злиться на старика. Он делает вид, или действительно не понимает его? Федор Петрович не дал ему ответить.

— Как же, Ангелина. Безобразный ангел. Могу поспорить, ей ты не стесняешься говорить о своих чувствах? И это продиктовано, как бы самому тебе не было противно, сознанием, более того, уверенным, извращенным сознанием того, что твои чувства она поддержит в силу своей некрасивости, потому как найти другого спутника жизни ей будет сложно?

Андрей начал злиться, старик не думал сегодня над своими словами.

— Отвечай мне, молодой человек!

Андрей смотрел на слепого старика в инвалидном кресле и понимал, что ему жаль его до боли, даже слова его он проглотил. Всю жизнь отдавший, растративший неизвестно на что.

— И вам странным покажется, но я сам, сам не уверен…

— Нет, не смей думать, не смей думать так… — Федор Петрович вытянул вперед руку и схватил врача за ногу. — Я слышу твои мысли, я знаю о чем ты думаешь. Нет, это ты меня не понимаешь. Но как? Как?

Андрей Сергеевич понял, что у него приступ. К сожалению, не редкое явление за последнюю неделю. Он начал беспокоиться за душевное состояние старика по настоящему. Федор Петрович пришел в себя. Он долго сидел молча. Не знал, что сказать.

— Я не знаю, что делать. Не знаю, я осадил Филиппа тогда, в гостиной, но понимаю, что он был непростительно прав тогда. Да, я тоже в глубине души чувствую, что нет более стимулов к существованию, зачем. Все эти сборы с утра, все эти равнодушные завтраки.