Мечта мечты, стр. 17
Лучше бы он не мог понимать их смысла и давать трезвую оценку им, проклиная себя за бесчеловечность. Всего лишь старик. Немощный, еще более ослабленный слепотой, был могуч в своем презрении. Он презирал.
Саша продолжала читать Федору. По его просьбе она ничего не говорила Андрею Сергеевичу. Она видела только переживания старого человека. Ненависть Федора выпала за рамки ее жалости.
Саше было сложно выступать в роли простого чтеца. Она не смела разговаривать с ним о Вере. Боялась убить и без того ослабленное болью сердце.
— Я задаюсь вопросом, Саша. О чем это все?… Тебя оно пугает… А мне непонятно теперь…
Саша неуверенно открыла тетрадь.
— Ты несчастный человек, Федор. Я боюсь за тебя, мне жаль тебя.
Старик поднял руку, на ощупь нашел ее ладонь. Крепко сжал.
— Жалость оскорбительна. Но я нуждаюсь в ней. Самому себя жалеть больно. Читай, прошу, читай.
«Я боюсь его. Мне кажется, с ним на самом деле не все в порядке. Федор смотрит на меня, но я чувствую, чувствую, что рядом рисует ее образ… Сравнивает…»
Федор похолодел от услышанного. Вера не могла. Или на самом деле он так ЯВНО проводил подобные сравнения? Из этих женщин он любил… Веру?
Федору сложно стало после смерти Веры однозначно отвечать на подобные вопросы. Грань между земной и надуманной любовью (как сам он определили для себя!) стиралась, оставляя нечеткие границы. Казалось временами что и не было чувств к Вере вовсе.
Мысли о том, что не было ничего, а лишь временное замешательство (мозгов, сердца)? Но только не души, в этом он стал все более уверен. Иначе, не возникло бы ощущение такого.
Он ничего особенного не испытывал, ни скорби, ни сожаления. Пусто… Пусто? Было ему внутри. Странно. Любил умом и сердцем. А пустота образовалась в душе.
Саша продолжала:
«Кто из них боялся больше? Чего боялся? Когда начинаю думать об этом, мне кажется, не здоровы они оба. По записям Федора ясно в полной мере, что Она любил его, я уверена в этом».
Саша прервалась.
— Вера… Написала с большой буквы «Она».
Федор усилием воли сдержал слезы, его Вера чувствовала. Она все знала.
«Но придумать глупое оправдание такому своему поведению, поведению влюбленной (зачеркнуто), любящей женщины, вместо того, чтобы… Бред. Федор, я думаю, я знаю его хорошо… Смущает, что он другой. Столько больных страхов нет в его душе более, с уверенностью могу сказать — вызывала их она.»
— Саша, постой, Федор остановил женщину, — скажи мне, как написано слово?
— Она? Как обычно все писали бы…
— Продолжай, — сказал резко. Он ошибся. Вера не могла до конца понимать и чувствовать, ее собственные эмоции перебивали истину.
«Боже, мне стыдно за свои мысли. Но я презираю ее. Она заставила его страдать. Она вынудила поток гнусных мыслей вырваться из его мозга. Сумасшедшая женщина…»
Федору все больнее было. Многое передумывала Вера. Он не узнал от нее ни одного слова, ни одной мысли. Нет, Вера ошибалась. Она не вынуждала — он сам так хотел. Она не была сумасшедшей. Непозволительно несчастной.
Глава 12
— Что с вашим безобразным ангелом?
Андрей потерялся от вопроса несколько. Старик был не в силах совладать с эмоциями. Ему не нравилось это.
— Не отвечайте. Мне все равно.
Андрей Сергеевич устало улыбнулся старику. Он беспокоился за Федора несколько последних суток. И еще отметил, что тот перестал называть его по имени: просто «доктор»…
— Доктор, мой вам совет, — вдруг произнес нехорошо. Зло, холодно, — Беспокойтесь за себя чаще. Вы будете гореть в аду.
Андрей Сергеевич поднялся из-за стола и подошел к старику. Он понял в момент, что в нем сидит обида. Он взял Федора за руку. Приблизился к лицу.
— Зачем такая жестокость ко мне?
— Хотите знать, доктор?
Андрей сжал руку старика сильно:
— И почему вы стали звать меня исключительно доктор?
Старик рассмеялся. Серьезно прошептал:
— Вы же доктор… доктор… доктор… доктор… А вы… Думаете вы кто?
— Я думаю, что я ваш друг. Как вы объяснили тогда.
Федор кивнул головой. Притянул молодого человека к себе за руку. Сжал ее крепко. И плюнул в лицо. Андрей не сразу понял, что случилось. Дыхание Федора Петровича участилось, он старался сдержать эмоции. Но они не поддавались контролю. Он не давал Андрею убрать руку.
— Друзья не поступают как вы, молодой человек. Плевок в лицо всего лишь ответный удар. Вы плюнули мне в лицо, но поверьте, легче стереть видимую жидкость с лица, чем убрать отпечаток с души. Нет, вы будете гореть в аду и никто не оправдает вас.
«— Дай руку, — Она взмахнула взглядом. Нет, не ресницами, а именно взглядом.
— Хочешь поцеловать ее?
Произнесла это резко. С некоторой надменностью.
— Нет. Не хочу.
Мой ответ смутил Ее. Она посмотрела с непониманием.
— Я пошутила, Федор. Если тебя это…
Я подхватил Ее на руки. Она оказалась тяжелее, чем я думал. Ближе, чем я думал.
Сам не знаю почему покружил Ее и поставил на землю.
Она снова взмахнула взглядом. Как я не любил в ней это, ничего хорошего это не значило. Протянула мне руку.
— Зачем мне твоя рука?
Ее взгляд цепко ухватился за мои глаза с неподражаемой сосредоточенностью.
— Я возьму твою руку только вместе с сердцем!
Она напряглась. Рука дрогнула в воздухе и упала плетью вниз. Закрыла мне рот ладонью. Нервно дышала.
— Федор. Даже. Шутить не думай на эту тему.
— Отчего? Я беру только руку и сердце, а свой мозг можешь оставить, — испуганно приблизилась глазами к моим глазам, так близко, что я чувствовал прикосновение Ее ресниц. Дыхание Ее кожи.
— Не шути так, Федор, это глупо. Нам нельзя так.
Она подошла к окну. Палец давил на стекло сильно, Она убрала его, подула на место отпечатка, словно стирая, и снова надавила — оставив след, уже не настолько явный.
— Ты не веришь мне, Федор. Я умею рисовать бесконечность. Смотри. Внимательно смотри.
Я смотрел, но видел только стекло — грязную улицу за ним, влажные черты Ее пальцев. Бесконечности я не видел.
— Когда-нибудь, Федор, люди заменят все эти глупые картины на стенах на такие вот рисунки бесконечности.
Я представил нелепые окна в галереях на месте живописи, заинтересованные, нет, скорее восхищенные взгляды на них. Триумф посетителей, безнадежность критиков. Вот уж нелепость. Она поднесла руку к моим глазам.
— Смотри. Ты не веришь мне, а это та самая кисть того самого гениального художника. Только не своего времени, — Рассмеялась. Победно.
— Знаешь что такое гениальность? Я тебе скажу. Всего лишь скука толпы. Так я ее называю. Почему все наши гении не признаны при жизни? Почему шедевры живописи, литературы, музыки, ДА ЧЕГО УГОДНО! Не признают при жизни автора? Я скажу тебе, эта жалкая толпа людей, называемая обществом, диктует все правила. Нет, — Она схватилась за голову, — Не так. Их скука всему виной. Поверь, когда-нибудь наскучат все эти глупости на холстах, РЕАЛЬНО ОСЯЗАЕМЫЕ — человеческие мозги поколений пресытятся всем этим, скука… Воображение станет определяющим мотивом искусства. Воображение зрителя. Ты уже закладываешь это своим пра-пра-миллион раз правнукам!
Она поцеловала свою руку.
Я понял болью острой в сердце, что Она больна…»
Федор лежал на кровати. Крепко сжимал голову руками. Она не болела. Раскалывалась от множества образов, ситуаций и решений. Он не любил, когда его внутреннее. Анализировало и подносило готовые решения.
Жаль. Жаль, что не мог писать более. Воспоминания успокаивали. Ему нравилось перечитывать слова о Ней. За что Господь наказал его? Думал еще, что не было бы Веры… Ударил себя по голове за подобную мысль. Вера была светлым и чистым в жизни его. Сердце необходимо пополнять чувствами настоящего, оно верит лишь правдивым, прочувствованным (не надуманным!) эмоциям. Хранит образы, но время стирает их медленно и остаются жалкие тени от воспоминаний.