Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 53

Постепенно однообразие поисков начало действовать на нервы сильнее, чем если бы кто–нибудь наконец пальнул из окна. Начали ныть плечи: приходилось всё время держать наготове автомат, и расслабиться нельзя ни на секунду.

Гаврилюк, судя по выражению лица, думал примерно о том же. Возле очередного дома он подождал, пока я выйду из сеней, и тихо произнёс:

— Нет их здесь, Володь.

— Мы ещё половины не проверили.

— Я не говорю, что точно нет, — возразил он. — Но что–то мне подсказывает, что эти штабные крысы не стали ждать, пока мы к ним в гости придём.

— Когда проверим, тогда и решим.

Он пожал плечами и больше спорить не стал. В его словах был смысл, но мне не хотелось строить выводы на одном ощущении. Беккер назвал троих. Если он говорил правду, они могли сидеть в любом из домов впереди, прятаться на чердаке, в подполе или в сарае, наблюдая за нами из щели между брёвнами и дожидаясь удобного момента. Убедить себя, что враг сбежал, гораздо легче, чем потом объяснять собственному трупу, почему ошибся.

Небо тем временем стало заметно светлее. Серость постепенно уступала место цветам, хотя солнце ещё не показалось. В этом полусвете деревня выглядела вымершей, и от этого становилось неуютно: вокруг были строения, но ни одного живого человека.

Я прекрасно помнил, что местные ушли отсюда не по своей воле, поэтому пустота не удивляла. Но мозг упрямо ждал хоть какого–нибудь осмысленного движения: силуэта во дворе, хлопнувшей двери, голоса за стеной. Ничего такого не было.

Примерно на середине улицы мы остановились возле очередной двери. Оставалась ещё добрая половина деревни, и я уже прикидывал, какой дом проверять следующим, когда Дрозденко резко вскинул автомат.

— Слева движение.

Мы мгновенно развернулись. Из–за забора показалась небольшая фигура, осторожно выглянула на улицу и тут же замерла, увидев направленные в её сторону стволы. Несколько секунд я не мог понять, кто это, а потом мальчишка сделал ещё шаг, и знакомое лицо наконец стало различимо.

— Коля? — удивлённо выдохнул я и сразу опустил автомат. — Ты какого чёрта здесь делаешь?

Климчук тоже убрал оружие, Гаврилюк облегчённо выругался сквозь зубы, а Дрозденко ещё пару секунд продолжал смотреть за спину мальчика, проверяя, не появился ли кто–нибудь следом. Коля Кравцов, похоже, испугаться толком не успел. Он только недовольно посмотрел на автоматы и быстро подошёл ближе.

— Меня бабка Аксинья послала, — сообщил он, не здороваясь, словно мы расстались пару часов назад.

После этих слов я насторожился сильнее, чем когда Дрозденко заметил движение. Аксинья Павловна не отправила бы просто так двенадцатилетнего пацана в деревню, возле которой весь вечер стреляли. Если решила послать Колю, значит, хотела что–то передать.

— Что случилось?

Коля перевёл дыхание, оглянулся на дома, словно только теперь окончательно убедился, что немцев рядом нет. И быстро проговорил:

— Мы вчера вечером у болота лечебные травы собирали. Бабка Аксинья попросила меня и дядьку Фёдора помочь. Так мимо нас немцы прошли. Трое.

Последнее слово прозвучало настолько буднично, что смысл дошёл до меня не сразу. Я несколько секунд смотрел на мальчишку, потом переглянулся с Гаврилюком. Тот перестал ухмыляться и сразу посерьёзнел.

— Трое? — переспросил я.

— Трое, — подтвердил Коля. — Я сам видел. У одного такое же ружжо было, как у вас, остальные вроде без оружия.

— Откуда они шли?

— От деревни.

— А куда?

— К болоту, — он махнул рукой куда–то в сторону дальнего леса. — Мы присели за кустами, они нас не заметили. Бабка Аксинья велела сидеть тихо. А когда они отошли, послала Федора проследить. А меня в деревню отправила. Сказала посмотреть, что тут произошло. И если здесь наши будут, рассказать про тех троих. Вот я и пришёл.

— Когда это было? — уточнил я.

Мальчик немного задумался, посмотрел на небо, нахмурился и уверенно сообщил:

— Вчера поздним вечером. Уже темнеть начинало.

Я переглянулся с Гаврилюком. Гриша присвистнул и почесал щёку. На его лице появилось то же выражение, которое, наверное, было сейчас у меня. Ситуация, которая накануне показалась странной, внезапно получила свое объяснение.

— Так это что получается… — медленно сказал Гаврилюк. — Они своих солдат к мосту послали, а сами тут же драпанули, не дожидаясь результатов атаки?

— Похоже, именно так, — ответил я. — Отвлекающий манёвр. Привлечь наше внимание, и под шумок свалить.

Последняя атака теперь окончательно теряла даже тот минимальный военный смысл, который я пытался в ней найти накануне. Я вспомнил, как двенадцать человек, половина из которых была лишь с пистолетами, нехотя перебегали по склону, залегали, снова поднимались. Тогда мне казалось, что они просто плохо обучены для таких действий. Теперь появилось ещё одно объяснение их поведения. Возможно, они знали или хотя бы догадывались, что настоящего смысла в атаке уже нет.

Вчера я сказал Беккеру: «Получается, они вас в атаку на пулемёт бросили, а сами в тылу остались?» Тогда мне казалось, что я просто язвлю, пытаясь ткнуть пленного носом в поведение его начальства. Теперь выяснялось, что даже эта формулировка была слишком мягкой. Они не остались в тылу. Они сразу сбежали.

Я не испытывал к ним какого–то особого морального презрения за то, что они бросили своих. На войне противник вообще редко соответствует твоим представлениям о чести и морали, а ожидать от немцев благородства было глупо. Если их командиры решили использовать собственных солдат как расходный материал, это была их проблема. Жалеть этих мразей я не собирался. Каждый из них пришёл сюда с оружием, каждый был частью армии, которая уже успела пройти по нашей земле достаточно, чтобы у меня не возникало желания рассуждать о тяжёлой судьбе простого немецкого солдата. Хотели убивать нас, получили своё. Всё честно.

Меня раздражало другое — их обман сработал. Они получили пять или шесть часов преимущества. Вот что имело значение. Всё остальное можно было оставить тем, кто любит рассуждать о морали войны с безопасного расстояния.

Гаврилюк покосился на меня, несколько секунд что–то прикидывая в уме, и тихо произнёс:

— Если Коля видел их ещё до темноты, времени на бегство у них было достаточно.

— Более чем, — согласился я. — А мы всю ночь ждали, думая, что эти деятели где–то здесь затихарились.

— Вот ведь суки, — прокомментировал Гриша.

В его голосе не было возмущения. Просто констатация. Враг оказался достаточно расчётлив, чтобы пожертвовать своими людьми ради нескольких часов форы. Ничего удивительного в этом не было, но беспринципность такого поступка оставляла неприятный привкус.

Дрозденко и Климчук промолчали. Они так и стояли у забора с автоматами в руках, продолжая следить за домами впереди. И правильно делали. Каким бы убедительным ни был рассказ мальчишки, половина деревни всё ещё оставалась непроверенной, а уверенность в том, что трое встреченных в лесу и трое названных Беккером — одни и те же люди, пока основывалась на совпадении количества, времени и направления. Очень хорошем совпадении, почти железном, но всё–таки не поводе забывать про осторожность.

Я тоже заставил себя снова посмотреть на окна домов. За время разговора ничего не изменилось. Деревня по–прежнему молчала. Ни одна дверь не скрипнула, за заборами никто не шевельнулся. Но после рассказа Коли эта тишина воспринималась иначе: не как ожидание засады, а как пустота после бегства.

Гаврилюк, выждав небольшую паузу, негромко спросил:

— Значит, Володь, дальше нет смысла искать?

Я не ответил сразу, взглянув на небо. С восточной стороны леса показалось солнце. Тратить еще полтора–два часа времени на поиски, вероятность успеха которых была ничтожной, в данном случае было непозволительным. Мы и так много потеряли.

Но что делать дальше, я еще не решил. Сразу бросаться в погоню? Но куда? Просто «в сторону болота»? Практически бессмысленно. За ночь немецкие офицеры могли выбраться к лесной дороге, разделиться или наткнуться на своих. Единственной зацепкой оставался Фёдор, которого Аксинья Павловна отправила следом, но где он сейчас и сумел ли вообще удержаться «на хвосте» беглецов, я понятия не имел. Оставалось только признать неприятный факт: сейчас у нас не было никаких толковых данных.