Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 47

Чем больше таких людей немцы отправят к мосту, тем менее работоспособным будет штаб. Можно отправить водителя в атаку, но если его положит Горелов, кому–то другому придётся садиться за руль. Можно выдернуть радиста из «Функвагена», но тогда машина связи превращается в тяжёлый броневик с рамочной антенной.

Штаб должен не только прорваться. Он должен после этого ещё как–то функционировать.

Я устроился удобнее, положив автомат на корень сосны, и впервые за долгое время позволил себе немного расслабить плечи. Не потому, что опасность миновала. Немцев всё ещё было много, и у них оставались два пулемёта, а помощь из Пинска могла появиться только ночью.

Но положение перестало выглядеть безнадёжным.

Мост разрушен. Пройти по нему ни одна машина пока не сможет. Охрана понесла тяжёлые потери. Попытка глубокого обхода закончилась гибелью всех отправленных туда солдат. Последняя атака захлебнулась буквально в нескольких метрах от переправы.

А мы пока не потеряли ни одного человека.

Я снова посмотрел на дорогу. Раненый возле мостика больше не кричал, только иногда слабо стонал. Его товарищи не пытались приблизиться. Один из пулемётов дал короткую очередь по кустам, будто немецкий стрелок решил напомнить о своём существовании, затем снова наступила относительная тишина.

В Клённиках продолжали работать двигатели. Но теперь этот звук воспринимался иначе. Раньше он означал, что штаб вот–вот сбежит и мы можем не успеть ничего сделать. Теперь моторы работали впустую. Можно было сколько угодно прогревать машины, и торопить водителей. Пока посреди мостового настила зияла прореха, фургоны и «Функваген» останутся в деревне.

А чтобы добраться до этой прорехи с инструментами и начать ремонт, немцам сначала нужно было убрать нас.

И тут я неожиданно почувствовал, что улыбаюсь.

— Ну, давайте, суки, — тихо и почти беззлобно проговорил я. — Попробуйте ещё раз.

Глава 19

Следующие два часа оказались, пожалуй, тяжелее самого боя.

Когда стреляют, всё проще. Есть противник, есть направление, откуда летят пули, есть конкретная задача, которую надо решить прямо сейчас. Лечь ниже. Сменить позицию. Выбрать цель. Дать очередь. Не высовываться там, где тебя уже засекли. В такие минуты мозг работает быстро и почти не оставляет места для лишних мыслей.

А вот когда противник затихает, начинается самое неприятное.

Немцы после последней неудачной атаки больше не пытались приблизиться к мосту. Изредка от дороги доносился одиночный выстрел, но пулемёты голоса не подавали. Я тоже не собирался напоминать о себе без необходимости и лежал за выбранной сосной, периодически меняя положение, чтобы не затекали руки и ноги.

Раненый перестал стонать. Умер он, или потерял сознание, я определить не мог.

Возле «Праги» тоже почти ничего не происходило. Изредка над бортом показывалась каска, кто–то осторожно выглядывал, но дальше немцы не лезли. «Опель–Блитц» так и оставался стоять метрах в сорока позади.

Я несколько раз пытался высмотреть Горелова, но так и не смог определить, где он устроился после последней смены позиции. Это меня устраивало. Если я, зная примерно, куда он ушёл, не мог отыскать пулемётчика среди кустов, немцам тем более приходилось туго.

Солнце медленно опускалось.

Время тянулось отвратительно долго, хотя и понимал, что каждая лишняя спокойная минута идет в копилку нашего успеха.

Примерно через час после атаки из Клёнников перестали доноситься звуки работающих моторов. Они заглохли один за другим. Я отметил это и сначала насторожился, ожидая, что немцы придумали новый способ выбраться из деревни. Но ничего не произошло — за домами было тихо.

Я полежал ещё минут десять, прислушиваясь, затем окончательно решил, что немцы просто перестали впустую жечь горючее. Пока мост оставался непроезжим, смысла держать моторы заведёнными действительно не было. При желании они могли снова запустить машины за несколько минут.

Сам факт, что всё стихло, меня даже немного успокоил.

Значит, штаб пока никуда не делся.

Я повернул голову и посмотрел в сторону леса. После истории с обходной тройкой оставлять фланги без проверки не хотелось. Климчук и Дрозденко почти два часа находились «где–то там», и хотя там было спокойно, это ещё ничего не гарантировало. Немцы уже один раз сумели пройти достаточно глубоко, не попавшись на глаза ни Пете, ни Дрозденко.

Я посмотрел на Гаврилюка. Он поймал мой взгляд и вопросительно вздернул брови.

— Что, Володь?

— Пока ничего, — ответил я. — Какая–то подозрительная тишина. Именно поэтому хочу проверить фланги.

Гаврилюк прищурился.

— Думаешь, опять через лес полезут?

— Думаю, что если они уже один раз догадались так сделать, могут попробовать ещё. Петю и Дрозденко давно не видел. Сходи к обоим, посмотри, всё ли в порядке.

— А ты здесь один останешься?

— Горелов где–то рядом. Да и немцы сейчас не особенно торопятся, — пояснил я. — Начни с Климчука, потом найди Дрозденко и возвращайся. Только далеко не забирайся.

Гаврилюк кивнул и, уже собираясь отползти, уточнил:

— Если у них всё нормально, передать что–нибудь?

— Пусть остаются на местах. Никакой самодеятельности. Если немцы полезут через ручей, просто не пускать их дальше.

— Понял.

Гриша словно растворился между деревьями.

Я снова остался один.

Первые двадцать минут после его ухода ничего не менялось. Несколько раз возле «Праги» мелькали люди, но никто не пытался двигаться к мосту. Из Клёнников не доносилось ни гула моторов, ни криков. Иногда ветер приносил какие–то неразборчивые голоса, но с такого расстояния определить, что именно говорят, было невозможно.

Я смотрел на дорогу и постепенно начинал злиться от бездействия.

Самое неприятное в засаде — невозможность заставить события развиваться быстрее. Можно сколько угодно мысленно торопить противника, но если он решил два часа лежать в канаве, придётся лежать два часа напротив неё.

Ноги затекли окончательно.

Я осторожно перевернулся на бок, снял сапоги, растёр лодыжки и снова устроился на животе. Автомат лежал передо мной. Я проверил его уже столько раз, что мог бы на ощупь определить каждую царапину на металле.

Гаврилюк вернулся, когда солнце заметно приблизилось к верхушкам далёких деревьев.

Я услышал его раньше, чем увидел. Лёгкий шорох сбоку, затем между стволами показалась знакомая фигура. Гриша подобрался ко мне и сразу опустился на землю.

— Всё нормально, — сообщил он, тяжело выдыхая. — Петя на месте. Дрозденко тоже. Оба целы.

— Немцев видели?

— Никого. Климчук говорит, возле его участка вообще тихо. Дрозденко пару раз слышал шорох на той стороне, но людей не заметил. Может, птица какая–то или зверь.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, пока обходов больше нет.

— Похоже на то.

Гаврилюк осторожно выглянул из–за дерева.

— А здесь?

— То же самое. Тишина.

— Может, уже передумали уезжать?

— Вряд ли. Они же понимают, что это ловушка. Через мост не проехать.

Гриша усмехнулся.

— Могли бы пешком уйти. Мы бы им даже мешать не стали.

— Я бы в таком положении так и поступил, только предварительно уничтожил бы технику. Люди всяко важнее какого–нибудь «Функвагена», — задумчиво сказал я. — Но у немцев могут быть другие приоритеты.

— Ага, лишний раз не обдристаться.

Я слегка улыбнулся, но развивать «фекальную тему» не стал. Гаврилюк тоже перестал шутить и некоторое время наблюдал за дорогой. Затем указал подбородком на «Прагу».

— Там кто–то появился.

Я посмотрел.

Сначала ничего необычного не заметил. За грузовиком и раньше прятались несколько немцев. Потом возле заднего борта показался человек в пилотке, быстро перебежал к обочине и присел. Следом за ним появился второй. Через пару минут третий.

Я нахмурился.

— Началось что–то.

Немцы подходили со стороны Клёнников небольшими группами. Трое появились почти одновременно, потом ещё двое. Каждый старался как можно быстрее добраться до «Праги» и укрыться за кузовом.