Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 46

Я тихо выматерился. Получалось, немецкий командир оказался сообразительным и понял, что одной лишь лобовой атакой нас не взять. И его замысел оказался довольно удачным, если бы они не наткнулись на Гаврилюка.

— Первый ко мне сбоку вышел. Второй шёл чуть сзади. Я решил не ждать, пока они ещё ближе подойдут, и дал очередь, — начал рассказывать Гаврилюк, уже почти успокоившись после горячки боя. — Они почти на одной линии оказались. Первого сразу завалил. Второй тоже упал, и даже один раз успел выстрелить. Третий залёг за сосной и начал палить. Стрелял неплохо, зараза. Одна пуля кору с дерева возле самого лица выбила. Потом мне надоело сидеть на одном месте, и я его обошел. И пристрелил обоих — его и подранка.

— А что с Келлером? — поинтересовался я.

При этих словах Гаврилюк заметно приуныл. Он отвёл взгляд в сторону леса, где несколько минут назад закончилась его собственная небольшая война, потом снова посмотрел на меня. Выражение лица у него стало таким, что мне сразу перестал нравиться дальнейший разговор.

— Келлер сбежал, — ответил Гаврилюк, поморщившись. — Сучара… Я его специально поглубже посадил, чтобы с дороги не увидели и шальная пуля не достала.

Я не сразу ответил, пытаясь уложить услышанное в голове. Даже повернулся и посмотрел в ту сторону, словно гауптман мог сейчас показаться между деревьями. Разумеется, никого там не было.

— Как сбежал? — глупо спросил я. — Руки у него были связаны?

— Конечно, связаны, — подтвердил Гаврилюк, явно начиная злиться не на меня, а на саму ситуацию. — И остались связанными. Он, гад, воспользовался тем, что я с третьим фрицем перестреливался, поднялся и рванул в лес. Я даже не сразу заметил. А когда всё закончилось, повернулся к Келлеру, а за деревом пусто. Я не сразу в погоню бросился, — признался Гаврилюк. — Сначала трупы проверил. Я же не мог оставить за спиной живого врага и нестись за пленным, рискуя получить пулю в затылок. Поэтому он минуты на три оторвался. Но по пути такие следы оставлял, что слепой разберётся.

Гаврилюк говорил без суеты, но по интонации чувствовалось, что погоня его изрядно разозлила. Он несколько раз сжал и разжал пальцы.

— Догнал я его метров через сто. Этот засранец бодро драпал, — усмехнулся Гриша. — Я даже удивился. Руки за спиной, говно в штанах, а несётся будь здоров. Наверное, страх подгонял. Я ему крикнул, чтобы остановился, но он только быстрее припустил.

— По–немецки крикнул? — усмехнулся я.

Гаврилюк посмотрел на меня с таким выражением, будто сомневался в сохранности моего рассудка.

— Конечно, Володь. Я же каждый вечер перед сном немецкий учу, — язвительно произнёс он. — По–русски я крикнул. Громко. Даже дурак бы сообразил, что надо остановиться.

— Значит, не сообразил, — я коротко рассмеялся.

— Видимо, нет, — согласился Гаврилюк. — Он даже головы не повернул. Продолжил бежать. Я сначала стрелять не хотел. Всё–таки живой пленный, да ещё гауптман, да ещё из штаба. Думал, догоню и обратно приведу. Но потом понял, что если дальше за ним гнаться, могу слишком далеко уйти от нашей позиции.

— И пристрелил, — закончил я за него.

— Пристрелил, — подтвердил Гаврилюк.

Я некоторое время смотрел на товарища, а затем уточнил:

— Точно насмерть?

— Проверил, — твёрдо ответил Гаврилюк. — Подошёл, перевернул. Всё. Там уже без вариантов.

На несколько секунд разговор оборвался. Со стороны моста донеслась одиночная пулемётная очередь, затем снова стал слышен раненый немец. Кричал он уже слабее, чаще переходя на протяжные стоны, но даже отсюда звук раздражал нервы. Я невольно посмотрел в сторону ручья, потом снова перевёл взгляд на Гаврилюка.

Жалеть Келлера, как человека, я не собирался. Гауптман добровольно пришёл на нашу землю вместе с германской армией, и всего час назад совершенно искренне рассказывал мне, что сопротивляться бессмысленно, а при первой возможности попытался сбежать. Его жизнь закончилась вполне закономерно. Жалко было другое: живой начальник тыловой службы штаба мог рассказать ещё немало полезного, а мёртвый превращался просто в очередной немецкий труп в лесу.

Я несколько секунд обдумывал сказанное и не нашёл ни одной причины предъявлять Гаврилюку претензию. Выбор у него действительно был простой: либо следить за связанным пленным и позволить трём вооружённым немцам подойти вплотную, либо заняться непосредственной угрозой. Келлер оказался не дураком, понял это так же быстро и воспользовался единственным шансом. Не свезло, не фартануло…

— Ладно, хер с ним, — сказал я. — Нам и без него дел хватает.

Гаврилюк покосился в сторону моста и прислушался к редким выстрелам.

— Они атаковали? — спросил он.

— Попытались, — ответил я. — Семь или восемь человек рванули прямо к мосту под прикрытием двух пулемётов. Одного я снял, Горелов ещё троих. Один раненый лежит перед настилом. Остальные успели уйти назад.

— Значит, это он орёт? — догадался Гаврилюк, поморщившись. — А наши?

— Все живы. Дрозденко и Климчука я на фланги послал, — сообщил я. — И кто–то из них, стало быть, не доглядел… А Горелов, красавчик, очень грамотно воюет. Видел его после атаки. Снова менял позицию. Так что пока всё вроде бы нормально.

Гаврилюк удовлетворённо кивнул. Судя по его лицу, собственная перестрелка и погоня уже отходили на второй план, уступая место беспокойству за общую обстановку. Он осторожно выглянул и осмотрел окрестности.

— Хорошо они народу потеряли, — задумчиво сказал Гаврилюк, оценив количество вражеских трупов. — Ещё одна такая атака, и охранять штаб будет некому.

— Вот об этом я сейчас тоже думаю, — признался я. — Келлер ведь говорил, сколько у них охраны было — двадцать четыре человека.

— Четверых мы на мосту сняли. Значит, после этого оставалось двадцать, — сразу сообразил Гаврилюк.

Он несколько секунд шевелил губами, продолжая подсчёт.

— Еще троих Горелов пристрелил сразу после подрыва. Да и я с Дрозденко по нашей старушке «Праге» очередями прошлись, — сообщил я. — Потом еще одного у самого моста. Получается минимум четыре, а скорее всего пять–шесть убитых и раненых. Но даже если взять меньшую цифру, после первого столкновения их оставалось шестнадцать.

— Трое из них пошли в обход через лес и наткнулись на меня, — добавил Гаврилюк. — Осталось тринадцать.

— Последняя атака обошлась им еще дороже. Один остался на дороге после моей очереди. Троих положил Горелов. Пятый валяется раненый и, судя по воплям, в ближайшее время никуда не пойдёт, — сказал я, задумчиво поглаживая подбородок. — Итого: их теперь восемь. Или даже чуть меньше.

Я нахмурился и пересчитал ещё раз, уже медленнее, проверяя себя. Ошибиться на одного человека я вполне мог. Кто–то из упавших после наших выстрелов мог оказаться лишь легко раненым. Но даже если добавить немцам одного–двух «воскресших», общая картина не менялась.

Боеспособная охрана практически закончилась.

Около двух десятков человек вышли сегодня к мосту. Из них больше половины уже лежали возле дороги и в лесу. Из оставшихся, как минимум четыре человека — расчеты пулемётов. Получалось, что бросить в новую атаку их командир может не более пяти–шести человек. Вот и вся ударная сила.

Осознав это, я медленно выдохнул.

Ещё час назад сама цифра «двадцать четыре» звучала неприятно. Ведь нас всего пятеро. Если смотреть только на количество боеспособных «штыков», арифметика получалась настолько простой, что можно было заранее выбирать удобную сосну для собственного надгробия.

Но теперь я понимал, насколько обманчивым было такое сравнение.

Впрочем, оставались еще примерно два десятка штабных работников. И их тоже можно бросить на прорыв.

Да, водитель наверняка умеет стрелять из винтовки. Связист тоже проходил подготовку. Штабной писарь способен зарядить карабин и нажать на спуск. Офицер тем более знает, с какой стороны у пистолета ствол. Но всё это не превращает людей, чья обычная работа — обеспечивать функционирование штаба, в опытную пехоту.