Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 48

Я начал считать.

Пять.

Семь.

Девять.

Двенадцать.

После этого движение со стороны деревни прекратилось.

— Дюжина, — тихо произнёс Гаврилюк.

Я всмотрелся внимательнее. Что–то в этой группе сразу казалось неправильным — отсутствие касок. Все они были в пилотках.

Ещё одна странность обнаружилась почти сразу.

— Гриша, ты видел их оружие? — спросил я.

Гаврилюк прикрыл глаза, вспоминая их появление минуту назад.

— Винтовки были не у всех.

— Сколько насчитал?

Он немного помедлил, не открывая глаз.

— Пять… нет, шесть.

— Я тоже насчитал лишь шесть. У остальных были пистолеты.

Это выглядело настолько необычно для группы, которая собирались штурмовать переправу под огнем пулемёта, что сомнения начали исчезать.

— Похоже, наша арифметика сработала, — усмехнулся я.

— В смысле? — Гаврилюк открыл глаза и удивленно посмотрел на меня.

— Охрана штаба закончилась.

— Думаешь, штабники? — Гаврилюк попытался повнимательней рассмотреть солдат, укрывшихся за «Прагой».

— А кто ещё? Без касок, половина с пистолетами. Водители, связисты, писари. Все, кто остался.

Я мысленно вернулся к цифрам, которые мы уже обсуждали. Из первоначальных восемнадцати штабных и обслуживающих лиц трое уже выбыли. Келлер погиб. Полковой адъютант был убит при захвате «Кюбельвагена». Водитель той же машины тоже остался лежать возле дороги. Остаток — пятнадцать. А сейчас за небольшим грузовиком прятались двенадцать человек.

— Почти всех выгнали, — уверенно сказал я. — Осталось трое. Наверняка офицеры. Заныкались в деревне, пустив на убой низшие чины.

— Начальство, стало быть, себе бережет, — ухмыльнулся Гаврилюк. — Особенно когда командовать уже почти некем.

— Все равно им никуда не деться! — ответил я.

Штабники возле «Праги» заметно нервничали. Даже с расстояния это было видно по движениям. Они по очереди выглядывали из–за кузова и сразу прятались. Лица различить было трудно, но общее настроение читалось прекрасно. Никто не рвался вперёд. Фрицы жались к укрытию, постоянно косясь на мост, и на тела возле дороги. И их можно было понять — перед ними лежало наглядное доказательство того, чем закончились предыдущие попытки.

Я невольно подумал, что немецкому командиру пришлось нелегко, прежде чем он решился на подобный шаг. Отправить в бой охрану было естественно. Послать водителей и связистов уже значительно неприятнее. А когда к ним добавляются писари и прочие штабные служащие, это означает, что нормальных бойцов уже не осталось. Впрочем, радоваться раньше времени я не собирался. Человек с винтовкой остаётся опасным независимо от того, где он служил вчера, а пистолет на двадцати шагах убивает ничуть не хуже пулемёта.

А вот, кстати, офицеров среди них я не видел. Конечно, с такого расстояния можно было ошибиться, но форма и поведение не выдавали никого, кто бы явно руководил группой.

— Что будем делать, Володь? — спросил Гаврилюк, машинально поглаживая крышку ствольной коробки автомата.

— Не стреляем! — ответил я. — Пока! Ждем! Пусть подойдут ближе.

— А если Васька раньше начнет? — уточнил Гаврилюк.

— Кто? Васька? — переспросил я, но почти сразу сообразил, кого имеет в виду Гриша — Горелова. Разведчики ведь, наверное, между собой перезнакомились, пока мы ехали из Пинска к Клённикам. — Надеюсь, что он тоже не будет торопиться.

Словно слыша меня, пулемётчик продолжал хранить тишину.

Прошло ещё несколько томительных минут. Наконец один из немцев, вооружённый винтовкой, выбрался из–за «Праги», низко пригнулся, пробежал метра четыре и бухнулся на землю. Следом за ним двинулся второй, но пробежал ещё меньше, всего пять шагов. Третий высунулся из–за грузовика, шагнул, остановился, и сразу вернулся обратно, словно передумал. Вместо него выскочил другой, с «Парабеллумом» в руке. Он всё–таки метнулся вперёд и тут же распластался в траве.

Так началась новая атака.

На предыдущие она вообще не походила. Охранники рванули к мосту решительно, рассчитывая быстро преодолеть простреливаемое место под прикрытием пулемётов. Эти двигались так, будто каждый следующий метр требовал напряжения всех сил. Их перебежки были «сверхкороткими». Когда один залегал, другой ещё пару минут не решался двинуться дальше. Временами вся группа замирала настолько надолго, что могло показаться, будто немцы вообще отказались от атаки.

— Не спешат, — едва слышно заметил Гаврилюк.

— А ты бы на их месте спешил? — спросил я, наблюдая за вялыми попытками штабников.

Гриша усмехнулся.

— Я бы на их месте в обход пошел.

Несмотря на осторожность, немцы всё–таки продвигались. Особенно заметно отличались те, у кого были винтовки. Они чаще приподнимались, смотрели в сторону леса, пытались держать наши позиции под прицелом. Солдаты с пистолетами двигались значительно неохотнее. На такой дистанции их оружие было практически бесполезным, и им предстояло подобраться намного ближе, прежде чем они смогли бы хоть как–то повлиять на ход боя.

Я старался не думать о «несчастных, посланных на убой». Эти штабники не были беспомощными гражданскими, которых вчера впервые одели в форму. Все они были военнослужащими, умеющими стрелять, и держащими в руках боевое оружие. Просто одно дело ежедневно сидеть за рулём, работать у радиостанции или перебирать бумаги, и совсем другое — ползти к мосту, возле которого уже лежат погибшие солдаты.

Именно тела «камрадов», похоже, действовали на них сильнее всего. Один немец, приблизившись к убитому, залег поблизости и замер, вообще не собираясь двигаться дальше, пока сосед с винтовкой, пробегая мимо, не дал ему пинка в бок. Я следил за этим и всё больше убеждался, что стрелять пока не нужно. Страх уже работал за нас, причём совершенно бесплатно.

— Подпускаем? — спросил Гаврилюк, когда первые немцы приблизились метров на сорок.

— Еще чуть–чуть, — подтвердил я, продолжая отслеживать перемещения штабников.

Гаврилюк тихо фыркнул, но больше вопросов не задавал. Мы лежали рядом, не открывая огня, а немцы продолжали медленно сокращать расстояние. Несколько раз мне уже попадались вполне удобные цели. Можно было дать очередь и, скорее всего, кого–нибудь достать, но особого смысла я в этом не видел. Чем ближе они подойдут, тем труднее будет промахнуться и тем дальше придётся отступать, если атака снова захлебнётся.

Кроме того, наше молчание явно начинало действовать им на нервы. Они прекрасно знали, что русские где–то в лесу, но не понимали, почему никто не стреляет. Один из немцев несколько раз вскидывал винтовку, всматриваясь в кусты, другой постоянно оглядывался назад. Через некоторое время пара человек даже стала двигаться чуть увереннее, словно решила, что мы ушли с прежних позиций.

— Видишь? — прошептал Гаврилюк. — Осмелели.

— Пусть, — ответил я. — Потом удивятся.

Солнце тем временем опускалось всё ниже. Свет пока оставался достаточно ярким, но тени от деревьев вытянулись почти до середины ручья, а под кронами постепенно сгущалась темнота. Я несколько раз поглядывал на запад и понимал, что времени у немцев остаётся всё меньше. Возможно, именно поэтому они и тянули два часа, собирая последних людей и ожидая, когда солнце окажется у горизонта. В сумерках им было проще приблизиться незаметно, хотя и наши позиции в лесу становились почти невидимыми.

— Они специально вечера ждали? — поинтересовался Гаврилюк, тоже посмотрев на солнце.

— Может быть, — отозвался я. — А может, просто собирались с духом.

Гриша усмехнулся.

— Судя по тому, как ползут, до конца ещё не собрались.

Я не ответил. В этот момент ближайшие немцы неожиданно остановились почти одновременно. Один успел подняться на колено, и вскинуть винтовку к плечу, но тут же снова лёг. Я сразу насторожился.

— Пригнись, Гриша, — предупредил я Гаврилюка и сам прижался к земле.

Несколько секунд сохранялась тишина, а затем со стороны дороги ударил немецкий пулемёт. Длинная очередь прошла по кустам значительно правее нашей позиции, срезая тонкие ветки. Почти сразу заработал второй «МГ», уже с другого места. Пули зашуршали в листве, где–то сухо треснул ствол молодой сосёнки, и одна пуля ударила в дерево выше моей головы.