Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 29

Я кивнул и снова посмотрел на окна комендатуры. Там по–прежнему было тихо. Значит, оставалось ждать.

Глава 12

Ждать у дверей комендатуры ещё два с лишним часа мне совершенно не хотелось. После разговора со Смирновым сон окончательно прошёл, а стоять возле машины и наблюдать, как над крышами медленно поднимается солнце, было занятием хоть и безопасным, но совершенно бессмысленным. К тому же неподалёку лежал Зимин, который вечером едва не устроил целое сражение за право сбежать из госпиталя. За ночь Елизавета Игоревна уже наверняка успела понять, становится ему лучше или нет.

Я посмотрел на ребят.

— Поехали, навестим сержанта. Всё равно до семи делать нечего.

— Я только за, — согласился Гаврилюк. — Посмотрим, как там наш больной.

— Сейчас приедем, а он уже через окно убежал, — усмехнулся Климчук.

Мы забрались в «Крупп» и поехали в госпиталь. По сравнению с вчерашним вечером здесь стало заметно спокойнее. Видимо, основную массу раненых успели обработать и распределить по палатам.

Елизавета Игоревна обнаружилась почти сразу. Она вышла из операционной, увидела нас и остановилась. Вид у нее был, словно у несвежего покойника — лицо синюшное, с черными кругами под глазами — главврач, похоже, спать даже и не ложилась.

— Красавчик, ты решил проверить, не сбежал ли твой здоровяк? — устало поинтересовалась Корсакова, увидев меня.

— Именно поэтому и приехал, — кивнул я. — Как он?

— Живой. Недовольный. Значит, чувствует себя достаточно хорошо.

— Уже требует выписку?

Корсакова выразительно посмотрела на меня.

— С рассвета.

Она повела нас по коридору. В большой палате стояло полтора десятка кроватей. Почти все были заняты. Зимин устроился у окна.

При нашем появлении он сразу приподнялся.

— Ну наконец–то! — обрадовался Слава. — Я уже думал, вы без меня уехали.

Сержант выглядел значительно лучше, чем накануне. На щеках появился легкий румянец, глаза были ясными. Раненая рука лежала поверх одеяла, аккуратно перебинтованная почти до локтя.

— Вовка, поговори с доктором, — сразу потребовал он. — Рука почти не болит. Я пальцами нормально двигаю.

Корсакова немедленно подошла к кровати.

— Ну давай ещё раз посмотрим на твою рану, раз к тебе прибыла группа поддержки.

— Вот! — оживился Зимин. — Посмотрите. Убедитесь, что всё нормально, и отпустите.

— Решение я приму без твоей помощи! — сурово отрезала Елизавета Игоревна.

Она быстро, но осторожно начала разматывать бинт. Зимин следил за каждым её движением с таким вниманием, будто от этого зависела не только выписка, но и исход всей войны.

Я подошёл чуть ближе.

Рука действительно выглядела лучше, чем накануне вечером, хотя покраснение и припухлость вокруг раны сохранились. Корсакова несколько секунд внимательно рассматривала кожу, осторожно провела пальцами вокруг повреждённого места.

— Больно? — спросила она.

Зимин помедлил.

— Немного.

— Насколько немного?

— Терпеть можно.

— Я не спрашиваю, способен ли ты терпеть, — раздраженно сказала Елизавета Игоревна. — Если нажимаю здесь, боль усиливается?

Она коснулась кожи возле края раны.

Слава поморщился.

— Усиливается.

— Вот и ответ.

— Но вечером было хуже.

— Сейчас немного лучше, — согласилась врач. — Это не значит, что воспаление прошло.

Зимин посмотрел на меня.

— Вовка, ты видишь? Лучше же.

— Вижу, — кивнул я. — И что?

— Как что? — нахохлился Зимин. — Значит, можно идти.

Я не удержался от улыбки.

— Слава, если бы я был врачом, ты мог бы со мной торговаться. Но я всего лишь человек. А врач говорит, что ты остаёшься.

Корсакова начала накладывать свежую повязку.

В моём времени такая воспалившаяся рана была бы неприятностью, но далеко не катастрофой. Антибиотики резко снижали вероятность тяжёлых последствий. А здесь еще даже пенициллин использовать не начали, хотя, насколько я помнил, изобрели его еще до войны.

И на этом фоне желание Зимина немедленно покинуть госпиталь выглядело довольно глупо.

— Слава, — тихо проговорил я, — посиди хотя бы до завтра спокойно.

— До завтра? — возмутился он. — Да вы же без меня пропадёте!

— Постараемся не пропасть.

Корсакова затянула повязку и посмотрела на пациента.

— Никуда ты сегодня не пойдёшь.

— Елизавета Игоревна… — просительно протянул Зимин.

— Я сказала: не пойдёшь! — рявкнула женщина. — К вечеру ещё раз посмотрю. Если воспаление продолжит спадать, завтра будем решать.

— А если я бумагу подпишу, что претензий не имею? — просительно сказал Зимин.

— Можешь написать хоть заявление в Кремль, напрямую товарищу Сталину, — невозмутимо отозвалась она. — Из палаты тебя сегодня никто не выпустит.

Гаврилюк не выдержал и засмеялся.

— Всё, Зима. Разгромлен.

— Очень смешно, — буркнул Слава.

— Не переживай, — успокоил его Климчук. — Немцы подождут.

Корсакова поднялась и взмахнула рукой.

— Всё, красавчик, вали отсюда! Посещение закончено. Иначе вы его сейчас окончательно взбудоражите.

— Он и без нас не слишком спокойный, — заметил я.

Мы попрощались с Зиминым и вышли в коридор.

Возле двери я задержался.

— Елизавета Игоревна, если ему станет хуже…

— Пока ничего страшного не происходит, — перебила она. — Просто воспаление нужно остановить, а не помогать ему прогулками по лесу.

— Понял, — послушно кивнул я.

— Покажи свои руки! — потребовала Корсакова.

Я поднял ладони на уровень глаз.

— Сухие и чистые!

— Вот пусть такими и остаются! — усмехнулась Елизавета Игоревна. — Брысь, отсюда! Надоели!

Мы чуть ли не бегом покинули госпиталь. Солнце уже поднялось над крышами, но утренняя прохлада ещё держалась. К этому времени желудок начал довольно настойчиво напоминать, что ужин давно закончился, а обед еще и не думал начинаться.

— Предлагаю позавтракать, — объявил я.

— Поддерживаю, — сразу отозвался Климчук.

Когда мы въехали во двор «располаги» комендантской роты и Гаврилюк заглушил двигатель, я первым делом посмотрел в сторону столовой. После ночного наплыва красноармейцев 28–го полка я ожидал увидеть очередь от двери, но, видимо, основная масса бойцов ещё спала. Внутри было пусто. За длинными деревянными столами сидели лишь несколько парней. Из кухни доносился звон мисок, пахло чем–то вкусным.

На раздаче нам снова положили гречневую кашу с тушенкой. Я посмотрел в миску и усмехнулся.

— Стабильность.

— И чем ты недоволен, Володь? — удивился Климчук. — Лишь бы горячее.

Мы уже собирались сесть за свободный стол, когда я заметил знакомое лицо.

В дальнем конце помещения сидел Купцов. Вместе с ним завтракали трое разведчиков. Старшина заметил нас и призывно махнул рукой.

— Сошников! Иди сюда. Места хватит.

Стол действительно мог вместить целый взвод.

Мы подсели напротив разведчиков.

— Здорово, старшина, — поприветствовал я Купцова.

— Доброе утро. Живой, значит, — усмехнулся старшина.

— Слухи о моей смерти сильно преувеличены, — хмыкнул я в ответ.

— А то вчера ты как в лес уехал, так вроде и пропал с концами, — сказал Купцов, орудуя ложкой.

— Да мы буквально через час вернулись, — ответил я. — Только вышли из леса в другом месте. Машину–то просрали…

Купцов отложил ложку и вопросительно уставился на меня.

— Неудачно сходили, — сказал Гаврилюк. — Искали немецкий штаб, а нарвались на десяток солдат с пулеметом. Еле от них ушли.

— В смысле — штаб искали? — удивился Купцов. — А с чего вы решили, что он там?

Я зачерпнул кашу, проглотил и только после этого ответил:

— Пленный немецкий связист рассказал, что в лесу за батареями находится штаб всей их боевой группы. Вот мы и хотели проверить.

Купцов покрутил головой и снова принялся за еду. Разговор на несколько минут прервался. Голод победил любопытство. Мы ели почти не отвлекаясь. Горячая гречка шла просто на «ура».