Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 28

Сначала не понял, сколько времени прошло. В окна проникало серое предрассветное сияние, постепенно вытеснявшее ночной полумрак. Казарма выглядела совершенно иначе, чем вечером. Всё свободное пространство занимали спящие вповалку бойцы — они лежали на койках, между койками, возле стен.

По моим ощущениям было около четырёх утра.

Пятое июля, рассвет.

Спать больше не хотелось. Точнее, тело с удовольствием пролежало бы ещё несколько часов, но голова уже включилась. Вчера Недвигин перенёс поиск немецкого штаба на утро. Если немцы действительно снялись с места, то за ночь успели уйти достаточно далеко. Всё равно требовалось явиться к генералу и выяснить, что делать дальше.

Я осторожно сел, стараясь не задеть лежавшего возле кровати красноармейца. Снял со спинок кровати форму и поморщился. Надежда на то, что она высохнет к утру, не оправдалась. Брюки и гимнастёрка оставались влажными.

— Замечательно, — пробормотал я себе под нос.

Надевать на себя холодную и тяжелую ткань оказалось неприятно. Я понимал, что через несколько минут тело должно её согреть, но первые ощущения заставили окончательно проснуться.

Повязки на ладонях сохранились сухими. Вчера в душе пришлось помучиться, чтобы не намочить их, но старания оказались не напрасными.

Я обулся и подошёл к Гаврилюку, переступая через спящих бойцов.

— Гриша! — тихо позвал я.

Он не отреагировал.

— Гаврилюк! — сказал я чуть громче.

Григорий открыл глаза и несколько секунд смотрел на меня совершенно непонимающе.

— Что?

— Подъём.

— Уже?

— Рассвело.

Он перевёл взгляд на окна, тяжело вздохнул и сел.

Климчук сам проснулся от наших голосов.

— Пора?

— Вчера генерал сказал, что утром решит вопрос с поисками штаба, — напомнил я.

Петя сел и снял гимнастёрку со спинки своей кровати, а потом недовольно скривился.

— Сырая.

Гаврилюк уже натягивал брюки.

— Хватит ныть. Чем раньше наденешь, тем быстрее высохнет.

В казарме стоял тяжёлый запах пота и оружейного масла. При свете лица красноармейцев казались умиротворенными. Многие даже не шевельнулись, когда мы пробирались к выходу.

Во дворе было прохладно.

Утро только начиналось. Небо над крышами светлело, на востоке появилась бледно–розовая полоса. Воздух оказался значительно свежее, чем вечером, хотя запах гари никуда не исчез. Он въелся в город и теперь чувствовался даже здесь.

«Крупп» стоял на прежнем месте. Мы забрались в машину. Гаврилюк сел за руль. Я устроился рядом, Климчук привычно полез в кузов.

Улицы Пинска в такой ранний час были почти пустыми. Несколько раз на перекрёстках попадались патрули. К комендатуре добрались быстро. У входа стоял Смирнов.

Лейтенант выглядел так, будто давно не спал. Гимнастёрка помята, глаза покрасневшие. Заметив нас, он сначала удивился, затем нахмурился.

— Сошников? Ты чего в такую рань?

Я подошёл ближе.

— Товарищ лейтенант, я к генералу. Он вчера приказал явиться утром, решить вопрос с немецким штабом.

Смирнов сразу покачал головой.

— Не пущу.

Я остановился.

— То есть?

— То и значит. Недвигин всего час назад лёг. Всю ночь работал, — пояснил лейтенант. — Встретил Бондаренко и Мартыненко, выслушал доклады, разбирался с размещением, распоряжения отдавал. Полк только ночью начал входить в город. Пока всех рассредоточили, пока определились, кому куда…

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Но он сам приказал мне прийти утром… — растерянно пробормотал я.

— Когда он проснётся, тогда и доложишь, — перебил Смирнов.

Я посмотрел на окна комендатуры.

— Хорошо, товарищ лейтенант. Подождём.

Смирнов кивнул, после чего заметил, что нас только трое.

— А Зима где?

— В госпитале.

Лицо лейтенанта сразу стало серьёзнее.

— Что случилось?

— Рука воспалилась. Елизавета Игоревна оставила его до утра под наблюдением.

— Правильно сделала, — без колебаний одобрил Смирнов. — Он с этой раной сколько таскался?

— Почти двое суток.

— Зиму хлебом не корми, дай доказать, что у него всё нормально, — проворчал Смирнов. — Пока рука не отвалится.

Мы отошли к машине. Утренний воздух постепенно теплел. Над крышами появился край солнца.

— Товарищ лейтенант, а вы вчера на южной окраине были?

— Был, — поморщился Смирнов. — Хочешь знать, как твоя идея с бутылками сработала?

Я кивнул. Климчук подошёл ближе. Гаврилюк тоже выбрался из кабины и остановился рядом. Лейтенант облокотился на переднее крыло.

— Немцы поперли напролом, — начал Смирнов. — Видимо, решили, что их никто не остановит. Пехота отстала.

— Это мы видели, — подтвердил я.

— А дальше началась настоящая свалка, — нахмурился лейтенант. — Наши группы «истребителей танков» дали им пройти глубже. Бойцы засели во дворах, в домах, за заборами. Когда немцы втянулись в застройку, начали кидать бутылки.

— Я проезжал там вечером, видел пару десятков сгоревших машин.

— Увы, легко это не далось, — усмехнулся Смирнов. — Здесь тебе не полигон. Танки непрерывно двигались, стреляли во все стороны из пулеметов, наобум, веером. По окнам, по заборам, по чердакам. Из пушек по домам. На любое движение, на любое шевеление. Парни кидали бутылки, но постоянно мазали. Опыта ведь ни у кого не было. Часть бутылок разбилась о мостовую, часть о борта, не причинив особого урона. Только половина угодила в корму.

Смирнов помрачнел.

— У нас были большие потери. Основные, конечно, от немецкого огня. Но несколько человек пострадали от собственной огнесмеси. У одного бутылка в руке треснула, другому горючее на рукав попало, ещё несколько человек слишком близко подобрались и сами под вспышку попали.

Климчук тихо выругался.

Издалека всё казалось почти идеально. Танки вошли в город, появились чёрные столбы дыма, значит, план сработал. Теперь картина виделась иной. За каждый подожжённый танк пришлось заплатить высокую цену.

Лейтенант посмотрел на меня в упор.

— Но если бы не твоя идея, Сошников, нам пришлось бы значительно тяжелее. Когда зажгли сразу несколько машин, и стало понятно, что пехота не подходит, наши осмелели. Увидели, что танки горят, и страх куда–то исчез. Сам понимаешь, Сошников, одно дело — смотреть на здоровенную железную дуру и думать, что её ничем не возьмёшь. Другое — увидеть, как она стоит посреди улицы и полыхает.

— Вот это я вечером заметил, — проговорил я. — Народ после боя ходил так, будто праздник наступил.

— Для них это и был праздник, — серьёзно заметил лейтенант. — Неделю от немцев бегали, смотрели, как они прут. А тут своими руками несколько десятков танков уничтожили.

Он замолчал, глядя куда–то поверх наших голов.

Солнце поднялось чуть выше. На улице стало заметно светлее. Часовой возле входа несколько раз посмотрел в нашу сторону, но не вмешивался. В здании комендатуры пока почти никто не шевелился.

— Товарищ лейтенант, а с «Функвагеном» что решили? — поинтересовался я.

— Кулешов разбирается с аппаратурой, — ответил Смирнов.

— Кулешов? — переспросил я.

— Он в радио понимает больше остальных. С немецкой аппаратурой, правда, с ходу разобраться не удалось, — усмехнулся лейтенант, — пришлось помощника привлечь.

Я догадался, кого он имеет в виду.

— Унтера Бергера?

— Его, — кивнул Смирнов. — Пусть сволочь пользу приносит.

— И получается? — уточнил я.

— Вроде бы, да, — пожал плечами Смирнов. — Кулешов говорит, техника интересная.

Я невольно усмехнулся.

Получалось, что из всей троицы пленных именно неприметный унтер оказался самым полезным. Полковник Мантейфель и подполковник Крамер пока ничего ценного не сообщили, а Бергер уже и местоположение штаба «сдал», и с радиомашиной помогает разобраться.

— Неплохо, — одобрил я. — Значит, не зря мы этот чертов броневик притащили.

— Да, хрен его знает, Сошников, — Смирнов устало потер глаза. — Ладно, поболтали, пора и мне на часок прилечь. Вы, парни, вот что: дуйте пока в располагу, поешьте, оружие проверьте, и возвращайтесь сюда часиков в семь. Тогда и начнем с тем штабом разбираться.