Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 27

Главврач перевела взгляд на мои кисти. Повязки действительно успели порядком испачкаться за день. Бинты оставались целыми, но белыми их уже нельзя было назвать.

— Руки мне позже покажешь, красавчик, — спокойно произнесла она.

— Да там всё нормально.

— Я не сказала, что плохо. Я сказала: покажешь. Повязки грязные, всё равно менять.

Возражать было бессмысленно. Зимин довольно усмехнулся.

— Вот! — обрадовался он. — Справедливость существует.

— Тебе сейчас будет не до справедливости, — предупредила Елизавета Игоревна. — Катя, приготовь всё для обработки. Начнём с руки сержанта.

Следующие минут двадцать Зимин стойко терпел медицинское вмешательство, которое, судя по выражению лица, доставляло ему значительно больше неприятных ощущений, чем он собирался признавать. Катя помогала главврачу, подавала инструменты и бинты. Я стоял у стены, чтобы не мешать.

— Елизавета Игоревна, — поинтересовался Слава, когда она закончила обработку и принялась накладывать свежую повязку, — а если утром всё будет нормально, отпустите?

— Утром посмотрю.

— А если нормально?

— Тогда решу.

— Значит, шанс есть?

— Здоровяк, ты сейчас пытаешься торговаться с человеком, который может просто написать, что тебе требуется наблюдение, и никто тебя отсюда не выпустит, — устало произнесла врач.

Я рассмеялся.

— Слава, сдавайся. Она сильнее.

— А ты вообще помалкивай, — огрызнулся он. — Сейчас твоя очередь.

Елизавета Игоревна закрепила бинт и отступила.

— Всё. Руку держать неподвижно. Никаких лесов и стрельбы хотя бы до утра. Катя, найди ему место.

— Место найдём, — заверила девушка. — Правда, свободных коек почти не осталось.

Я вспомнил заполненный коридор.

— Народу действительно прибавилось.

— За день привезли много раненых с южной окраины, — устало пояснила Елизавета Игоревна. — В основном осколочные и пулевые. Есть тяжёлые. Есть с ожогами.

Последнее слово заставило меня насторожиться.

— С ожогами?

— Несколько человек, — кивнула врач. — Кисти, предплечья, у одного плечо. Судя по тому, что рассказывают, работали против танков бутылками с горючей смесью. У кого–то бутылка неудачно разбилась, у кого смесь попала на рукав.

— Понятно, — только и произнёс я.

В памяти сразу возникли чёрные столбы дыма над городом, которые мы видели издалека. С опушки всё выглядело почти празднично. Горели немецкие танки, значит, придуманный способ работал. А здесь находилась обратная сторона любой удачной идеи. Чтобы бросить бутылку в машину, к ней требовалось подобраться почти вплотную. Стекло могло разбиться раньше времени, горючая смесь попадала на одежду, а экипаж танка вряд ли соглашался ждать, пока его спокойно подожгут.

Елизавета Игоревна, наверное, заметила выражение моего лица.

— О чем задумался, красавчик?

— Видел сегодня, как танки горели, — отозвался я. — Но не ожидал, что и наши при этом пострадают.

— Это война, парень, — жестко сказала врач. — На ней ранят и убивают. Ладно, давай руки.

Я сел на освободившуюся кушетку. Она начала с правой ладони, осторожно разматывая бинт. Кожа неприятно зудела, но раны выглядели лучше, чем я ожидал. Порезы затянулись, лишь в нескольких местах края ещё оставались красными.

— Не воспалились, — удовлетворённо произнесла Елизавета Игоревна. — Уже хорошо.

— Я старался.

— Вижу. Повязки грязные, но сухие. Для человека, который весь день провёл неизвестно где, результат вполне приличный.

Никаких лекций она читать не стала. Промыла порезы, проверила движение пальцев и принялась накладывать свежие бинты. Катя придерживала мою кисть.

— Постарайтесь хотя бы до утра не намочить, — попросила она.

— Постараюсь.

— Он действительно старается, — неожиданно вступилась Елизавета Игоревна. — Просто леса не слишком подходящее место для соблюдения чистоты.

Закончив с одной рукой, она потребовала вторую. Повторная обработка заняла ещё несколько минут. Пока врач работала, по коридору мимо двери пронесли носилки. Катя вышла, переговорила с санитарами, и быстро вернулась.

— Елизавета Игоревна, еще один тяжелый, — извиняющим тоном сказала она. — Доктор Аксенов зовет вас.

— Уже почти всё, — объявила Елизавета Игоревна, закрепляя кончик бинта. — Свободен, красавчик. А твой товарищ остаётся.

— Вовка, — Зимин повернулся ко мне, — утром заедешь?

— Обязательно. Но вытаскивать тебя отсюда без разрешения врача не стану.

Слава фыркнул, но спорить перестал.

Мы попрощались без лишней торжественности. Катя увела дальше по коридору. Корсакова уже собиралась в операционную, но я придержал её за локоть.

— Спасибо, Елизавета Игоревна.

— Не за что, красавчик, — отмахнулась она. — Иди отдыхай. По тебе видно, что ещё немного, и тебя тоже придётся укладывать.

— Есть, товарищ главврач.

— Вот только не надо формализма, — поморщилась она и скрылась за дверью операционной.

Гаврилюк и Климчук ждали у выхода. Когда я появился один, Петя удивлённо поднял брови.

— А Зима где?

— Оставили на ночь под наблюдение врачей.

— Совсем плохо?

— Воспаление началось.

Гаврилюк кивнул без удивления.

— Правильно, что оставили. Я ещё в лесу заметил, что ему хреново.

— А он всем рассказывал, что просто руку ломит, — проворчал Климчук. — Упрямый.

— Зато теперь под присмотром, — заметил я. — Поехали. Если сейчас не доберусь до кровати, усну прямо в кузове.

На улице окончательно стемнело. Мы запустили двигатель «Круппа» и поехали в казармы комендантской роты. Там оказалось относительно спокойно. Свободных мест хватало. После всего, что мы пережили за последние дни, знакомое помещение с рядами двухярусных коек выглядело почти уютным.

Мы помылись ледяной водой в душе, кое–как постирали форму. Гимнастёрки и брюки развесили на спинках кроватей. После душа стало значительно легче. Усталость никуда не делась, но исчезло ощущение, будто на коже лежит слой из пыли и пота.

На ужин оказалась гречневая каша с тушёнкой. И после суток беготни запах горячей каши показался едва ли не прекраснее всех ароматов в мире. После еды стало окончательно понятно, что сил на что–либо ещё не осталось.

Я стянул сапоги и в одном исподнем забрался под одеяло. Уснул почти мгновенно, а проснулся, как показалось, почти сразу. За окнами была полная темнота. И какой–то непонятный шум.

Потом в дверь казарму начали входить красноармейцы, длинной непрерывной вереницей. Их лица были покрыты пылью, гимнастёрки потемнели от пота, сапоги выглядели так, будто месили болотную грязь.

Это были бойцы 28–го полка.

Я сел на койке, наблюдая за входящими. Вереница не заканчивалась. Красноармейцы, оказавшись внутри, почти не разговаривали. Первые занимали свободные койки. Когда свободных мест не осталось, люди начали укладываться прямо на полу, кладя под голову вещмешки.

Никаких разговоров. Парни просто валились от усталости.

Это производило куда более сильное впечатление, чем недавняя радость на поле. Там, сразу после разгрома немцев, красноармейцы обнимались, кричали, поднимали оружие. Теперь организм требовал другого. Полк несколько дней пробирался из окружения, через леса и болота, а едва выбравшись к Пинску, снова вступил в тяжёлый бой. После такого человеку не хотелось праздновать победу. Ему требовалось место, где можно лечь.

Климчук тоже проснулся и некоторое время смотрел на дверь.

— Наши?

— Полк Бондаренко, — тихо отозвался я.

Он снова лёг.

Через некоторое время я последовал его примеру.

Шум постепенно перестал мешать. Сознание цеплялось за шаги, скрип кроватей и редкие голоса, но усталость оказалась сильнее. Последнее, что я видел перед тем, как уснуть, — худого красноармейца, вошедшего в дверь с винтовкой в руке. Он остановился, оглядел заполненное помещение, нашёл свободный кусок пола возле стены и опустился прямо туда.

Второй раз я проснулся уже от света.