Июль 1941 года. Книга 6 (СИ), стр. 26

— Товарищ генерал, мы ещё вполне можем работать, — по привычке возразил я, хотя в глубине души приказ об отдыхе воспринял с огромным облегчением. — Если что–то срочное понадобится…

— Нет, Сошников, — перебил Недвигин, внимательно оглядев меня с ног до головы. — Ты себя со стороны видел?

— Не имел удовольствия, товарищ генерал.

— Вот и хорошо, — усмехнулся он. — А я вижу. Гимнастёрка в грязи, лицо серое, глаза красные. Климчук с Гаврилюком выглядят не лучше. Зимин вообще сейчас стоит только из упрямства. Поэтому спор закончен. Мне завтра нужны разведчики, способные соображать, а не четыре сонных привидения.

— Понял, товарищ генерал, — сдался я. — Поесть и спать.

— Именно. И ещё раз напоминаю: утром вопрос со штабом решим заново. Ночью туда никто не полезет. Если немцы ушли, несколько часов уже ничего принципиально не изменят. Если не ушли, на рассвете нам будет только проще их найти.

— Есть.

Недвигин кивнул и направился к зданию комендатуры. Усачёв последовал за ним, а Метёлкин задержался на несколько секунд, посмотрел на нашу компанию и едва заметно улыбнулся. Я ожидал от него какой–нибудь колкости, но лейтенант удержался и вскоре тоже скрылся за дверью.

Мы остались возле «Круппа». Климчук первым подошёл ближе.

— Ну что, Зима, попался? — сочувственно поинтересовался он. — А мы тебе ещё днём говорили, что перевязаться надо. Теперь уже не отвертишься, сам генерал приказал.

— И ты туда же, — недовольно поморщился Зимин. — Что за день такой? Все вокруг моей рукой заинтересовались. Она моя, между прочим.

— Пока твоя, — хмыкнул Гаврилюк. — Недвигин правильно объяснил: будешь с грязной повязкой ходить, может стать уже не твоя.

— Очень смешно, — огрызнулся Слава. — Особенно от человека, который сам на днях пулю в башку получил.

— Она отскочила, — спокойно возразил Гаврилюк.

Климчук засмеялся незамысловатой шутке, Зимин тоже улыбнулся.

Я посмотрел на товарищей и впервые за весь день позволил себе расслабиться. Не требовалось срочно заводить двигатель, искать дорогу, высматривать противника или придумывать, как выбраться из очередной неприятности. Немецкие пленные находились за стенами комендатуры, «Функваген» перешёл в распоряжение командования, бой за Пинск закончился, а попытку найти командный пункт генерал совершенно разумно перенёс на утро. Оставалась только одна действительно срочная задача — доставить Славу к медикам, пока его упрямство не превратило обычное ранение в серьёзную проблему.

Вечер вступал в свои права. Солнце начало уходить за горизонт, тени заполнили почти всю улицу, лишь верхушки домов ещё удерживали последние солнечные лучи. Воздух после дневной жары понемногу остывал, но запах дыма и гари по–прежнему несло со стороны улиц, где стояли сгоревшие немецкие танки. Пинск выглядел усталым не меньше людей. Город пережил тяжёлый день, выстоял и теперь тоже получил несколько часов передышки.

— Всё, парни, — распорядился я, направляясь к «Круппу». — Гриша за руль. Славу в кабину, чтобы руку лишний раз не трясти. Петя, полезем в кузов. Сначала госпиталь, дальше выполняем приказ генерала — еда и сон.

Глава 11

До госпиталя добрались уже в густеющих сумерках. После дневного грохота Пинск постепенно затихал, хотя полной тишины в городе не было и, похоже, ещё долго не предвиделось. После захода солнца стало заметно прохладнее, но нагретые за день стены ещё отдавали тепло.

После разговора с Недвигиным на меня как–то сразу навалилась усталость. Пока приходилось заниматься осмысленной деятельностью, организм ещё держался, но стоило получить приказ отдыхать, как руки и ноги словно налились свинцом.

У крыльца госпиталя было многолюдно — стояли три знакомых «ЗиСа», вдоль стены сидели раненые красноармейцы, дожидающиеся осмотра и сортировки, санитары тащили носилки. Я спрыгнул на землю и подошёл к кабине.

— Ну что, Слава, приехали, — усмехнулся я, открывая дверцу. — Выходи. Сейчас тебя Елизавета Игоревна в человеческий вид приводить будет.

— Очень смешно, — проворчал Зимин, осторожно выбираясь наружу. — Давно мечтал стать человеком!

— Ты же меня всю дорогу пытался уговаривать, что ехать сюда не надо, — «спалил» сержанта Гаврилюк, подходя с другой стороны. — Хорошо, что я не поддался.

— Гриша, я и здоровой рукой могу тебе по шее дать, — пообещал Слава, однако голос у него прозвучал заметно слабее обычного.

Он действительно выглядел неважно. Бледность стала ещё заметнее. Раненую руку Зимин держал прижатой к животу и почти ею не шевелил. Но он упорно старался не показывать, насколько ему больно.

Внутри госпиталя царила суета. Прямо в коридоре стояло несколько носилок, в воздухе смешались запахи лекарств, пота, крови и мокрой ткани.

Катю мы встретили возле лестницы. Она несла стопку чистых простыней и сначала заметила меня, затем перевела взгляд на Зимина. На мгновение девушка остановилась.

— Володя? — удивлённо произнесла она. — Вы опять?

— На этот раз не один, — усмехнулся я. — Привёз товарища. Рука у него разболелась. Генерал приказал показать врачу.

Катя сразу посмотрела на Славину повязку.

— Подождите здесь. Я Елизавету Игоревну найду.

Главврач появилась довольно быстро, и выглядела ещё более уставшей, чем накануне. Волосы выбились из–под косынки, под глазами залегли тени, но двигалась она энергично и, увидев меня, даже слегка приподняла брови.

— А, красавчик, ты снова приперся, — проговорила она. — Я начинаю подозревать, что ты решил поселиться в моём госпитале, но стесняешься признаться.

— Я сегодня только сопровождающий, Елизавета Игоревна, — заверил я. — Вот пациент. Сержант Зимин.

Она сразу переключилась на Славу.

— Я помню тебя, здоровяк! Два дня назад у тебя воспаление было. Похоже, что рецидив. Проходи сюда.

Она указала на смотровую. Катя вошла следом и положила чистое бельё на кушетку. Зимин присел. Елизавета Игоревна осторожно взяла его за предплечье.

— Рука горячая, — заметила она, нахмурившись. — Бинт когда меняли в последний раз?

— Не помню точно, — признался Слава. — Времени не было.

Она начала разматывать повязку. Верхние слои бинта были серыми от грязи, ниже проступали бурые пятна. Чем глубже разматывали, тем сильнее Зимин хмурился. Когда последний слой отошёл от кожи, он резко втянул воздух.

Елизавета Игоревна ничего не сказала сразу. Несколько секунд внимательно осматривала рану, осторожно надавила пальцами вокруг повреждённого участка, заставив Славу скривиться.

— Больно?

— Терпимо, — упрямо произнёс он.

— Я не спрашивала, способен ли ты совершить подвиг, здоровяк, — сухо заметила врач и нажала сильнее. — Я спросила: больно?

— Больно, — сдался Зимин.

Я подошёл ближе. Вокруг раны кожа заметно покраснела и припухла.

— Начинается воспаление, — пояснила Елизавета Игоревна. — Пока не катастрофа, но бегать дальше по лесам я тебе не позволю.

— Перевяжите нормально, и я пойду, — тут же предложил Слава. — Утром мне обратно к своим надо.

Главврач медленно подняла на него глаза.

— Нет.

— Елизавета Игоревна, я серьёзно. Рука работает, пальцы двигаются. Мне бы только…

— Нет, здоровяк, — повторила она значительно твёрже. — Ты остаёшься здесь.

Зимин повернулся ко мне, будто рассчитывал найти поддержку.

— Вовка, скажи ей.

— Что сказать? — невинно уточнил я.

— Что нам утром в лес надо.

— Это мне утром в лес надо, — поправил я. — А тебе генерал приказал показаться врачу.

— Я показался.

— И врач решила оставить тебя, — закончил я.

Слава одарил меня тяжёлым взглядом.

— Предатель.

Елизавета Игоревна не удержалась от лёгкой улыбки.

— Хороший у тебя товарищ, здоровяк. Правильный. Слушай его чаще.

— Он только когда ему удобно правильный, — проворчал Зимин и добавил с ехидной улыбочкой: — А сам с порезанными руками по лесам лазит.