Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 18

И мы побрели по стадиону. Уставшие, но довольные. Мышцы приятно болели, в конечностях ощущалась слабость. Я скучал по этому ощущению.

— И что теперь? — отдышавшись, спросил Аболтусов.

— Надо до работы успеть съездить в БСМП. Будем трудоустраиваться хирургами. Ты же хотел учиться оперировать?

Когда маршрутка, кажется, так назвал её Толик, после долгой пробки на въезде в город наконец порадовала нас его панорамой, я осознал разницу между моим временем и нынешним. Эта разница кричала из каждого здания, из каждого человека или машины. Фасады зданий по обе стороны дороги пестрели витринами, билбордами и вывесками, пытаясь продемонстрировать всю существующую в мире палитру цветов. Всё, что могло, светилось и мигало. Всё было ярким и вызывающим. Хотя я с сожалением обратил внимание, что цельность архитектурного стиля, свойственная моему времени, пропала. Когда мы ехали по улице, которая раньше называлась улицей Энгельса, я обнаружил, что магазины, которые в моё время были произведением искусства, исчезли. Три поросёнка, Океан, Буратино, Машинист — все они имели уникальное оформление и не требовали вывесок. Были узнаваемы и любимы. Они оставляли отпечаток в памяти. В то время как нынешние не оставляли после себя ничего. Были яркими, но скучными и поверхностными. Они не «задевали». По улицам суетились толпы людей. Таких же пёстрых, но скучных. Они отличались одеждой, но на лицах была одна и та же эмоция — усталость и безразличие. Или это мне только казалось?

Но одно было бесспорно: людей было много, очень много. Как будто никому в двадцать первом веке не надо работать. Та же картина была и на дорогах. Сотни и сотни машин. Все разные, красивые, как будто машина из средства передвижения стала средством самовыражения.

Если характеризовать одной фразой. Всё стало цветастым и наляпистым. И это печалило.

Когда же мы подъехали к БСМП, оказалось, что больница не изменилась. Конечно, здание было свежевыкрашено, но это было всё то же здание. С всё тем же функционалом. Для меня, конечно, это было хорошо. Я знал эту больницу как свои пять пальцев, а значит, смог бы легко в ней ориентироваться. Интересно, структурные подразделения всё там же?

Мы поднялись по лестнице на седьмой этаж. Мой этаж. И я сам провёл Аболтусова к кабинету начальника этого отделения. К моему удовольствию, он был на том же месте, оставаясь пристанищем для заведующих всё время существования этого отделения — вот уже больше сорока лет. Только табличка с фамилией на двери претерпевала изменение. Сейчас на ней красовалось ФИО: Самохвалов А. А.

Я дёрнул дверную ручку — закрыто. У меня не было ни желания, ни времени сидеть перед закрытой дверью.

— Жди заведующего тут, как придёт, звони, — велел я Толику.

Меня тянуло в злополучный кабинет «перевязочная 2».

Пока я шёл по коридору, двери вокруг открывались и закрывались, пациенты и медперсонал суетливо сновали туда-сюда. Слишком много беготни. В моё время врачи работали в операционных, а не по палатам бегали.

А вот и та самая перевязочная. Я стоял перед ней. Вокруг копошились люди, решая свои бытовые проблемы, а я тем временем мысленно совершал путешествие в прошлое…

Но вот дверь распахнулась, и из перевязочной на каталке вывезли пациента.

— Посторонитесь, — прокричала молодая девочка. — Аккуратно, ноги.

Она направляла каталку к лифтам. На каталке лежал бледный пациент с испариной на лбу и тихонько постанывал.

— Можете нажать кнопку? — обратилась девочка ко мне. Такая почтительная и молодая. Наверное, санитарка?

— Конечно, милая, — позволил я себе небольшую вольность.

Нажав кнопку, я обратил своё внимание на пациента.

— Что, дружище, на операцию едешь?

Я положил руку ему на надплечье, а затем, убирая, легонько задел боковую поверхность живота, как бы случайно. Мужчина застонал, скривившись от боли. Симптом «рубашки» положительный.

— Простите, — деланно извинился я за театральную неловкость.

Левой рукой я сдёрнул простыню, укрывающую пациента, а правой легонько прикоснулся к животу — над пупком послеоперационная повязка, мышцы напряжены, живот болезненный.

— Не, операция уже была, — натянуто улыбнулся мужчина. — Только вот никак очухаться не могу после неё.

У него под подушкой лежала история болезни — Осечкин Борис Дмитриевич значился на титульном листе. Я, нисколько не смущаясь, открыл её на последней странице — в сегодняшних цитовых анализах лейкоцитоз, как, впрочем, и во вчерашних.

— Что-то серьёзное было? — я понимал, что, исходя из повязки, операция была небольшая, но мне хотелось разговорить пациента.

— Иссечение пупочной грыжи, — мужчина повздыхал немного. — Четвёртый день идёт. Мы уже должны были с дочерью ехать в Питер, — ещё один долгий выдох. — Я ей обещал много экскурсий и море приключений…

Я покачал головой. Всё понятно. Удивительно, что такое происходит, но, с другой стороны, случается всякое…

— Обязательно свозите, только немного позже, — я сжал его руку. — Позвольте спросить, кто Ваш врач?

Борис Дмитриевич кивнул в сторону почтительной девочки.

— Так вот она.

Доктор, которую я принял за санитарку, стояла в ожидании лифта, уткнувшись в телефон и не проявляя никакого участия в жизни пациента.

— Что, и оперировала она? — вскинул я бровь.

— Да… — простонал пациент.

— Сегодня же примут меры, чтобы Вам помочь, — поддержал я мужчину. — Правда, Вам придётся задержаться в отделении…

С грохотом открылись двери лифта, заглушая мой голос. Врач-санитарка вспомнила о пациенте и схватилась за каталку, ей помогала ещё одна девочка.

— Борис Дмитриевич, — обратился я к пациенту, — обещайте мне, что сводите дочь в Военно-медицинский музей? — пытаясь перекричать нарастающий грохот закрывающихся дверей.

— Обещаю, — донеслось из отъезжающего лифта.

Я направился к посту медсестры — надо было разъяснить ситуацию с пациентом, а заодно и решить свой вопрос. К счастью, пост располагался всё там же, где и тридцать лет назад.

— Девчата, доброе утро, — обратился я к постовой медсестре.

Девушка с озабоченным лицом перебирала какие-то бумаги, но, подняв ко мне голову, просияла улыбкой.

— Здравствуйте…

— Подскажите, как мне увидеть заведующего? — приступил я сразу к делу.

— Ох… Даже не знаю, что Вам сказать… — медсестра искренне расстроилась, что не в силах помочь. — Доктор Самохвалов на совещании с начальством…

— Кому нужен доктор Самохвалов? — перебил девушку глубокий и мягкий голос.

Его обладателем был сухопарый мужчина средних лет с острыми и резкими чертами лица. На носу очки с продолговатыми линзами.

— Так вот мужчина спрашивает… — отчиталась постовая сестра.

— Здравствуйте, — я протянул руку для приветствия. — Позвольте отнять минуту Вашего времени? Мне по делу.

Мужчина окинул меня оценивающим взглядом, выжидая. Глаза бегали, на лбу появились складки. Он не хотел со мной общаться, но не мог найти повод для отказа.

— Только если быстро, — вынужден был согласиться заведующий. — Прошу за мной.

Он жестом пригласил меня проследовать за ним. Мы дошли до уже знакомой мне двери с табличкой «Самохвалов А. А.», и хозяин кабинета, отперев дверь, пропустил меня внутрь. Справа шикарный кожаный диван во всю стену, слева огромный стол со столь же огромным офисным креслом. А напротив стола маленькая хлипкая табуреточка, на которую мне предложили присесть.

Заведующий сидел за своим столом и смотрел на меня. Он явно не стремился проявлять инициативу. Странно. Меня учили, что первые шаги всегда делает сильный, помогая тем самым более слабому, в нашем случае просителю. Но это было давно. Нынче, видимо, учат иначе. Или вообще ничему не учат.

— Меня зовут Оскаров Пётр Иванович. Я врач-хирург.

Самохвалов сидел за своим столом и не проявлял никаких эмоций. Даже бровью не повёл. Видимо, мысленно корил себя за слабохарактерность и неумение отказывать людям…