Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 156

Как бы ни хотелось сознаваться, но выбор был очевиден. Изменить подход у меня никак не получится. Изменить подход – значит ввергнуть район в средневековье. Вернувшись в ЦРБ, мне придётся опять возвращаться к безликой, но массовой помощи, когда не видишь лиц, не запоминаешь имён…

Зато люди станут здоровее и смогут повысить качество своих жизней.

А душа? С этим вопросом им придётся обратиться к кому‑нибудь другому.

Книга будто стала тяжелее.

Бильбо носился по замёрзшей смятой траве и вилял хвостом. Он был готов поддержать меня в любом решении. Его любовь ко мне была безусловной. Само существование щенка делало меня радостнее и счастливее. Я улыбнулся.

А как же быть со своей собственной душой? Почему‑то меня продолжали терзать эти философские вопросы. Ведь у меня нет времени не только на «раскрытие» всей глубины личности чужих людей. Дефицит времени делает невозможными и самоанализ, самопознание, самосовершенствование… Как быть в этом случае? Отказываться от пациентов? Стать эгоистичным и безжалостным? Не потеряю ли я в этом случае ту самую душу? Или сам по себе выбор этой профессии предполагает жертвенность? Наверное, так. Я точно знал, что не смогу оставаться бездеятельным, когда меня просят о помощи.

Но это я. Своей жизнью я готов пожертвовать во благо коллектива. Но почему из‑за моего выбора должны страдать любящие меня люди?

Наташа – в голове возник её прекрасный образ. Впервые за почти три недели я вспомнил об этом ангеле. И снова улыбнулся. Она не должна страдать. Я не мог позволить, чтобы она страдала.

Что важнее? Долг перед пациентом или долг перед любимым человеком?

Для большинства моих знакомых ответ был очевидным, но я колебался. Точнее, я боялся честно признаться себе в своём выборе. Я его сделал уже давно. Ещё в семнадцать лет я определился со своей судьбой – медицина была моим призванием, и ради неё я готов был пожертвовать всем остальным.

Заслужила ли Наташа такое отношение? Я тяжело вздохнул.

Моя прогулка привела меня к пункту назначения. Можно было оставить тяжёлые мысли и отдаться рутине.

В ФАПе оказалось холоднее, чем на улице, – оказывать тут медицинскую помощь было категорически невозможно. В моём случае это стало хорошей новостью – уединённая модульная постройка в ближайшее время не привлечёт к себе внимание – ни человека, ни даже грызунов. А значит, переданное мне знахаркой сокровище окажется тут в сохранности.

Сначала я спрятал книгу за шкаф. Но беспокойство не оставляло меня. Инстинкт подсказывал, что требуется более надёжное место. Немного подумав, я вскрыл один из модулей – тот, что в углу комнаты, где я спал, – и поместил внутрь книгу. Расценив, что схрон надёжный, я направился к мужскому блоку импровизированного госпиталя – к дому Богатырёва.

Мороз крепчал.

Шёл я через пустырь, чтобы сократить маршрут. Под ногами похрустывала мёрзлая трава. Зима не собиралась дожидаться календарного срока, захватив бразды правления уже в ноябре.

«Завтра же поеду в администрацию, – решил я. – Если газоснабжение не восстановят в ближайшие дни, придётся эвакуировать хуторян из Медвежьего Угла».

В доме Богатырёва атмосфера сильно отличалась от той, что царила у Ясеневых. Вместо деятельного веселья в «мужском крыле» царила полная тишина. Мужчины страдали от интоксикации, у них не было сил ни на разговоры, ни на какие‑либо занятия – они просто дремали.

Я приступил к осмотру и контролю витальных показателей. Богатырёв и Остап были стабильны. Температура, давление, пульс, сатурация – всё в норме. Мужчины, конечно, страдали, демонстрируя, как им плохо. Но я понимал, что проблем с ними у меня не возникнет.

А вот Пал Палыч был плох. Он, в отличие от остальных пациентов, не жаловался и не стонал. Бывший председатель читал единственную в доме книгу: «Бледный огонь» Владимира Набокова. Пожилой мужчина не собирался тратить зря ни одной минуты своей жизни, поэтому не поддавался самобичеванию, напротив, старался найти полезное и занимательное дело.

– Добрый день, господин Командиров, – поприветствовал я старика. – Позвольте оторвать вас от чтения?

Я нацепил мужчине на правую руку тонометр, а на указательный палец левой руки – пульсометр. Бывший председатель отложил книгу и улыбнулся мне:

– Доктор, вы читали эту историю?

Короткий кивок – говорить мне не хотелось, чтобы не пропустить первый удар в стетоскопе. Как только раздался «Бум», я зафиксировал цифру – 120 – и ответил:

– В том варианте, что был у меня, книга называлась «Бледное пламя», – стук стих на границе 85. – Слишком изощрённый роман, – пожал я плечами. – К тому же не люблю читать историю в интерпретации ненадёжного рассказчика.

Моя оценка поразила старика. Он поднял брови, похлопал по книге и выразил мне своё восхищение:

– Вы умеете удивлять… – приступ грудного кашля прервал Пал Палыча.

Откашлявшись, мужчина продолжил:

– Приятно иметь дело с образованным человеком! – очередной приступ заставил мужчину замолчать.

Я проверил пульсометр – сатурация 91 %. Очень нехорошо! Установив прибор на мизинец правой руки, я продолжил как ни в чём не бывало:

– Давайте ещё температуру измерим? – протянул я мужчине градусник. – И приподнимите рубашку, хочу вас послушать.

Стетоскоп занял свою рабочую позицию – оливы в уши, акустическая головка к верхушкам лёгких.

– Дышите спокойно и размеренно, – попросил я Пал Палыча.

Со стороны процедура выглядела скучно и буднично. Но для меня это была одна из самых сложных манипуляций в медицине. Мне было легче удалить селезёнку, вывести колостому и освободить жёлчный пузырь от камней, чем разобраться во всех этих акустических нюансах и оттенках. Сначала определяем везикулярное дыхание над лёгкими и бронхиальное над трахеей. Теперь обследуем все отделы лёгких. От напряжения на лбу проступила испарина – такого со мной редко происходило даже во время операций. Зафиксировали ослабленное везикулярное дыхание, а в правом лёгком – крупный очаг бронхиального. Явный признак правосторонней пневмонии.

– Сейчас нужно сделать глубокий вдох и на мгновение задержать дыхание, – объяснил я задачу Командирову, после чего снова вернулся к аускультации.

Вот и крепитация. Диагноз можно устанавливать и без рентгена.

В этот раз справился! Что там на пульсометре?

Сатурация 90 % – настаивал миниатюрный измерительный прибор. Первичный диагноз бывшего председателя колхоза претерпел изменения и нынче звучал следующим образом: грипп, осложнённый правосторонней пневмонией. Её масштаб будет определён с помощью рентгенологического исследования, но в любом случае пневмония являлась тяжёлым и опасным осложнением. Ведение пациента амбулаторно в условиях Медвежьего Угла становилось неоправданно рискованным мероприятием. Необходимо транспортировать мужчину в Посёлок, а оттуда в Городской стационар.

Неожиданно утреннее самоуспокоение и благодушие обернулись против меня – в пустых прогулках и задушевных беседах было упущено слишком много времени. А значит, сегодня я мог не успеть осуществить задуманное.

– Как вы себя чувствуете? – Чтобы не пугать мужчину, я говорил беспристрастно, даже немного беспечно. – Слабость? Одышка? Чувство нехватки воздуха? – Я не смотрел на пациента, разыскивая в раскладке антибиотики. Таким образом я надеялся показать собеседнику, что вопросы формальные, праздные и не требующие особого внимания. – Возможно, озноб?

Избранная мной тактика работала – Командиров не заподозрил подвоха.

– Нет, доктор, всё хорошо. – Пал Палыч ещё раз мне улыбнулся. – Только этот жуткий кашель никак не отпускает.

– Мы скорректируем вам терапию, – я сжал руку мужчины, чем выразил свою поддержку и проверил акроцианоз. Пока всё было нормальным. Пациент оставался стабильным, хотя тяжесть его состояния усугубилась. – Начнёте с сегодняшнего дня принимать Левофлоксацин, хорошо?