Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 154

– Вы очень проницательны и умны, доктор, – её голос и манера держаться изменились – отныне она ощущала свою значимость, она получила свою миссию, – Спасибо вам за вашу работу.

Такой вежливой и почтительной Галины Васильевны я никогда не видел. Даже в тот день, когда принёс ей оплату за покупки, женщина была куда резче и грубее. Эта барышня раскрывалась с новой стороны. Интересно, смогу ли я обсудить с ней госпитализацию для обследования на предмет Системной Красной Волчанки?

– Но в Посёлок я никогда не поеду…

В этот раз ноги с трудом отрывались от земли, шагая по широкой тропинке между молодых ив и размашистого кустарника. Земля по сторонам от меня всё ещё была покрыта тонким слоем снега, не успевшего растаять с ночи, а в отдалении, скрытый кустарником, журчал ручеёк, пробиваясь к реке.

Я поднимался всё выше к вершине холма. Как и в прошлый раз. Там должен был стоять дом знахарки. В этот раз, по словам Гали, и правда одинокий, пустой, покинутый…

Неужели это правда? Неужели моё появление в этих местах предопределило «исчезновение» Агафьи? Этого просто не могло случиться! В это не хотелось верить, но почему‑то верилось…

В прошлое своё восхождение с этого места я знакомился с географией хутора. В этот раз плотное полотно тумана скрывало от моего взора Медвежий Угол. Не видно было даже дыма от печных труб тех домов, которые мы приспособили под «госпитали» – он бесследно растворялся в тумане, который ограждал хутор от внешнего мира.

Я шёл дальше.

По странному стечению обстоятельств, в этот суровый день на холме оказалось полно живности: то заяц обгонит меня по направлению к вершине, то между кустов покажется олень, тропинку перебежит ёж, а над головой пролетит птица. Вдалеке, прямо на тропинке мелькал рыжий силуэт лисицы. В прошлый раз холм казался мне пустынным, однако нынче на этой вершине собрались все представители животного мира этого района. Животные не боялись ни хищников, ни человека. Вели себя, как у водопоя.

Поднявшись на вершину, я углубился в рощу, а через несколько сотен шагов, миновав колодец, очутился перед деревянным срубом. Солнце всё ещё пряталось за тучами, однако дом казался светлым, как под прожекторами. Всё казалось таким знакомым: Всё так же, как и прежде, аккуратно сложены дрова в дровнице. Всё та же ухоженная тропинка к двери. Травы и ягоды всё так же заботливо развешены на верёвках. Только из трубы не поднимался дым, а окна были закрыты ставнями.

Я подошёл к двери и резко её дёрнул. С вызовом, ожидая сопротивления, заранее решив для себя, что открою её во что бы то ни стало. Заперто не было – дверь отворилась легко и свободно, пропуская меня в тёмную комнату.

Войдя внутрь, я осмотрелся – никого, ни единой живой души. Будто тут и не жил никто и никогда. Ни единого признака человеческого существования. Только…

Только огромная книга покоилась на столе.

Заворожённый, я подошёл ближе – на тяжёлом фолианте лежало письмо, жёлтая потёртая бумага которого недвусмысленно говорила о том, что «своего часа» этот конверт ждал не одно десятилетие.

Письмо не было запечатано, поэтому я позволил себе его прочесть. На аккуратно сложенном пополам листе аккуратным каллиграфическим подчерком было выведено всего одно слово:

«Доктору»

Агафья предсказала моё появление. Так же она знала, что никто больше не пойдёт на её поиски. Мудрая была женщина, дальновидная…

Отложив в сторону конверт, я обратил своё внимание на фолиант: массивный, тяжёлый, пугающе огромный, он неподвижно лежал на столе. Я не мог представить, как хрупкая старушка могла принести сюда эту массивную книгу. Жёлтые от времени страницы были надёжно спрятаны под кожаным переплётом. Под напором времени оправа книги выцвела. Название этого труда, а так же автор оказались навсегда утраченными. Вместо букв на обложке то тут, то там были видны трещины и потёртости. Углы фолианта хранили от повреждений бронзовые наугольники, покрытые слоем благородной патины.

Меня распирало любопытство, как хотелось раскрыть книгу и ознакомиться с её содержимым. Я представлял, что в ней хранится опыт поколений и поколений знахарей нашей земли. Я предвкушал, как обогащаюсь их мудростью, как расширяю свой профессиональный кругозор. Но увы. Открыть этот древний фолиант не представлялось никакой возможности: поперёк обреза, у самого края, лежал кованный замок с потёртой латунной накладкой и причудливой, звездчатой замочной скважиной.

Этот старинный замок плотно сковывал плотный кожаный переплёт, надёжно спрятав от посторонних глаз секреты древних знахарей.

Я был уверен, что это медицинский памятник своего времени.

Мне предстояло набраться терпения, ибо взламывать это произведение искусства было бы кощунством. Осторожно подняв книгу и заботливо укрыв её своим телом, я направился назад в хутор.

«Прощай, мудрая знахарка Агафья, для меня ты осталась персоной непостижимой и не разгаданной».

После столь удивительного начала дня рутинная работа казалась простой и успокаивающей. Пациенты были приветливы и отзывчивы. Между нами пропала любая недосказанность, исчезли поводы для взаимных претензий и обид. Мы легко взаимодействовали и ждали встречи.

На утро температурящих среди моих подопечных не было. Но что радовало больше всего – Наталья Павловна, несмотря на серьёзнейшее переохлаждение, смогла избежать заболевания. Женщина была в приподнятом настроении – шутила и смеялась. Я, по своему обыкновению, начал обход именно с неё. Выполнив перевязку, я позволил себе небольшой перерыв на чаепитие.

Парализованная пациентка с увлечением рассказывала мне о только что прочитанной книге под названием «Сёгун». О волшебном, завораживающем мире средневековой Японии, о храбром и находчивом Джоне Блэкторне и о его необычайных приключениях.

– Доктор, вы только не смейтесь, – заговорщецки проговорила она в заключении своей речи, – Мне кажется, вы объединили в себе все лучшие черты героев этого великолепного романа. Я искренне восхищаюсь вашей дерзкой любознательностью и стойкостью, как у главного героя. – она украдкой посмотрела на меня, проверяя, не обижусь ли на такое сравнение, – Есть в вас и стратегическая дальновидность Торанаги. – уверенно кивнула Наталья Пална, – Но больше всего вас характеризует достоинство, верность и милосердие, которые я всегда любила в леди Марико.

Я в своё время успел ознакомиться с этим произведением, и у меня была иная оценка упомянутых героев, но спорить с парализованной пациенткой я не стал. Почему‑то после похода к дому Агафьи мне стало спокойно и легко. Вступать в прения не хотелось. Без тревог и волнений я наслаждался тёплым душистым чаем и с интересом слушал пространные рассуждения женщины.

Пока Наталья Павловна говорила, я ловил себя на мысли, что эта беседа для пациентки важнее всех перевязок, дороже всех лекарств… Я молча сидел в гостиной дома номер одиннадцать и размышлял.

Только сейчас я понял силу целебного дара местной знахарки – это была не магия, не настои и мази, не знания физиологии и фармацевтики. Главной силой Агафьи была человечность – когда видишь в пациентах людей, их жизнь преображается сама собой. Болезни есть у каждого, с ними можно бороться, можно смириться, можно с ними жить. Но если рядом те, кто тебя любит и ценит, любой из выбранных путей становится легче.

А значит мы должны лечить не только болезни, но и людей. И видеть в пациентах не только список симптомов и синдромов, но и личность. Странно, что проработав столько лет, я пришёл к этой мысли только сейчас… Только в Медвежьем Углу.

Может для этого мироздание меня и закинуло в этот хутор?

Только после того, как я убедился, что моя собеседница готова меня отпустить, я раскланялся и отправился к «первому госпитальному корпусу хутора Медвежий Угол» – к дому Элли Ясеневой.