Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 148

Объём полезных знаний знахарки восхищал и поражал. Она являлась ходячей энциклопедией. Немудрено, что к своим преклонным годам женщина умудрилась сохранить ясность ума при такой‑то нагрузке на серые клеточки!

– Теперь нам надо подняться наверх – на склонах холма у меня второй огород, – старуха указала пальцем на уходящую ввысь тропинку и, не останавливаясь на отдых, увлекла меня дальше.

Она так точно и профессионально выставляла жителям хутора диагнозы, что я проникся к ней профессиональным уважением. Если бы знахарка знала медицинскую терминологию, я бы подумал, что прогуливаюсь с коллегой. Очень внимательной и проницательной. Тем удивительнее было осознавать, что Агафья не закончила даже одиннадцати классов!

– Можно с вами проконсультироваться по одному из жителей? – прервал я старуху на склоне холма. – Меня интересует продавщица. Галина Васильевна. Она к вам обращалась? Исцеляли её? Покажете чем?

Знахарка остановилась, обернулась, долго и внимательно она осматривала меня с ног до головы. Её брови сошлись вместе, как мосты на Неве, уголки губ опустились вниз. Она сканировала меня на предмет мотива.

– Тогда нам на другую сторону холма надобно, – вздохнула женщина, решившись на диалог. – На солнечную. Там мне Лёшенька построил теплицы. Специально под запросы Галины.

Мы резко изменили маршрут следования, свернув с тропинки в кусты. По дороге Агафья поделилась своим видением ситуации.

– А исцелять Божью кару я не умею, – старуха постоянно скрывалась за ветками низких деревьев и за кустами. – Галька‑то дитя бусурманки. Проклята она…

– Это как, проклята? – я сначала решил, что неправильно расслышал старуху, но оказалось, что она говорила именно о проклятии.

– Вот так… Днём не может она надолго из дому выходить, ибо клеймо Божье на лице её появляется, да хворь берёт тело её грешное! Кричит, страдает, мучается…

После стольких метких и проницательных замечаний о состоянии здоровья односельчан Агафья огорошила меня религиозными предрассудками. Я удивился, но отнёсся к её рассказу серьёзно – повода не доверять знахарке у меня не было. Тем более что я и сам успел заметить, что Галина Васильевна нелюдима.

– Что значит «клеймо Божье»? – кропотливый и точный сбор анамнеза в данной ситуации показался мне единственно верным решением.

– Лицо начинает гореть, как у упыря, – старуха еле заметно покачала головой. – А за ним и всё тело. – Она с сожалением вздохнула. – Бедняжка рассказывает, что горит изнутри… Если бы только соседи видели, что с ней происходит, вогнали бы осиновый кол в сердце!

– Красные пятна на коже и повышение температуры тела… – озабоченно прошептал я себе под нос. – Неужели это… – для профессионального вывода информации было мало, поэтому чуть громче я спросил: – А что происходит дальше?

– Начинает задыхаться, – быстро ответила знахарка, будто ожидала этого вопроса. – А после Господь наказывает её за каждый вздох! Боль! Резкая, режущая, адская боль. Боль, которую невозможно терпеть. При этом каждый крик наказывается более сильным приступом боли! И так до тех пор, пока не придёт смирение…

Старуха остановилась и обернулась ко мне. Только что она пережила всё то, что рассказала. Её дыхание участилось, чего не бывало даже при долгой прогулке, а в глазах стояли слёзы.

– А в довершение ко всему, как я сказала, появляется одышка… – благоговейно прошептала старуха. – И ведь девчушка не виновата. Она ведь не выбирала мать…

Мне стало всё ясно. У Галины было редкое аутоиммунное заболевание, которое набожная и неграмотная Агафья приняла за «кару Божью». Исходя из сказанного, я мог определить его как системную красную волчанку. А это могло означать только одно – как только мы откроем стационар, необходимо будет забрать женщину для комплексного обследования.

Агафья показывала мне различные целебные травы весь день. В моём телефоне образовалось хранилище аудиофайлов на несколько часов её рассказов о травах и их свойствах, а в галерею попали десятки фотографий.

Когда спустились сумерки, мы решили прервать наш урок. Договорившись встретиться завтра, я откланялся. Мой путь теперь лежал к Наталье Павловне и Ясеневым – настало время перевязки и вечерних назначений.

Чувствовал я себя хорошо и бодро, а значит, контакт с больными на мне не сказался – у молодого организма оказался сильный иммунитет.

С холма наш хутор представлял собой печальное зрелище: тёмные и холодные дома молча стояли, ничего и никого не ожидая. Только в одном доме горел свет, и только из двух к небу поднимался дым от печной трубы. Этими «счастливцами» были Ясеневы и Богатырёв. Остальные жители замерли в ожидании разрешения истории с газом, оказавшись не готовые к новым условиям жизни.

В ноябре это могло закончиться печально. Поэтому я решил первым делом зайти к Ветровым – пожилая чета могла явиться самым точным и чувствительным индикатором. Тем тончайшим камертоном, который покажет подверженность жителей хутора заболеванию.

К моему сожалению, мой визит оказался не напрасным.

Низкое серое небо висело над посёлком почти неподвижно, сильные резкие порывы холодного ветра пытались сорвать крыши со старых лачуг. Погода прогоняла всё живое с улицы. Над посёлком повисла зловещая, звенящая тишина, и она не предвещала ничего хорошего.

Я остановился у одного из домов. На заборе висел резной номер, выкрашенный в чёрно‑красных тонах. Сама хижина была низкой, с потемневшими от времени выцветшими стенами и дырявой крышей. Калитка, отворяясь, скрипнула, выступив своеобразным звонком для хозяев. Однако никакой реакции на этот сигнал не последовало – окна всё так же оставались тёмными, звуков внутри я не слышал.

Моя обеспокоенность по поводу здоровья стариков нарастала. Сегодня весь хутор мог заразиться от Васьки и Ясеневой. Да, люди встречались на улице, что резко снижало риск инфицирования, но, с другой стороны, сниженный иммунитет на фоне ослабления жителей хутора резко усугублял ситуацию.

Я постучался. Ответа не последовало. Я толкнул дверь, и она поддалась, гостеприимно пропуская меня внутрь.

Чтобы не возникло подозрения в моей злонамеренности, я включил свет. Реакции не последовало. Я осмотрелся.

Маленькая кухонька была точь‑в‑точь как у Ясеневых. Та же печь, та же мебель. Только у Ветровых на выцветшей от времени занавеске летали бабочки, в то время как у Ясеневых расцветал вереск.

Единственным звуком, пронзавшим тишину, было тиканье часов. Они зловеще отсчитывали пройденные секунды, напоминая об их безвозвратности.

Тик‑так, тик‑так.

Через маленький квадратный коридорчик я прошёл в залу. Архитектура и планировка всех домиков в посёлке была однообразной, поэтому я мог передвигаться и в полной темноте, однако каждое проникновение в новую комнату я сопровождал включением света, оповещая весь мир и хозяев, что я не враг, что мне скрываться незачем.

Щёлкнул выключатель, освещая последнюю комнату – маленькую спаленку. В ней из мебели было только две железные раздельные кровати и одна общая деревянная тумба.

Ветровы дремали, каждый на своём ложе – мужчина справа, женщина слева. Включённый свет привлёк их внимание к моему вторжению.

– Кто здесь? – простонала, не поворачиваясь, Марфа.

Хозяин, до этого дремавший, открыл глаза и успокоил свою супругу:

– Доктор, доброй ночи…

По их реакции я было подумал, что напрасно побеспокоил пожилую читу. Просто они по старой привычке ложились и просыпались вместе с солнцем. Я уже успел мысленно себя укорить за это назойливое вторжение, как вдруг миссис Ветрова громко раскашлялась. Звук выходил из самой груди – сдавленный, хриплый, сдерживаемый из‑за причиняемой боли.

Сделав два шага, я потрогал лоб сначала мужчины, потом женщины.

Оба пылали жаром. Без пота, без холода. Один безжалостный жар, который пытался испепелить их изнутри. Такое течение было много опаснее, чем встреченное мной ранее у Ясеневых. А кроме того, возраст четы Ветровых предполагал более тяжёлое течение заболевания.