Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 131
И что же делать?
В поисках решения я пошёл взглянуть на то, что раньше тут играло роль двери, – на хлипкую конструкцию из двух листов мягкого и лёгкого металла на каркасе из фанеры…
Вот же и решение!
Я тоже сделаю каркас! Из досок. И прибью к нему листы металла со старой двери. Получится чуть тяжелее, чем в первоначальном варианте, зато гораздо прочнее!
Работа снова закипела. Железо гремело, щепки летели, пыль поднималась. Я очень быстро сколотил раму и прикрутил к ней петли. После разобрал старую дверь на запчасти – тут пришлось повозиться: мягкий металл то и дело норовил порваться. Но я справился. И вот дверь была готова. Крепкая, лёгкая и с одной стороны даже красивая. Полотно металла для второй – внутренней – я всё же испортил и не смог использовать.
Но главное – у меня была дверь!
Я легко поднял эту конструкцию и играючи вставил в петли. Дверь ходила в петлях мягко и бесшумно. Оставалось только вкрутить замок. Отметив его границы маркером, я снова снял дверь с петель. В моих руках появились долото и молоток – место под замок предстояло вырезать самостоятельно.
По результатам оказалось, что именно этот, последний, штрих отобрал у меня больше всего времени. Постепенно темнело. Мышцы рук начинало печь. Появилась одышка. К концу дня я выдохся. Но продолжал трудиться, пока полностью готовая дверь не преградила посторонним вход в мою обитель.
Я справился!
Приятное тепло удовлетворения от проделанной работы растекалось по телу. В глазах играли праздничные огоньки. Я не сдержался и вслух похвалил сам себя:
– Ну не красота ли? А? – обратился я к Бильбо.
Щенок одобрительно вилял хвостом.
Но стоило мне повернуться от двери, как настроение тут же испортилось.
Передо мной стояла суровая, даже злая, женщина с понурым уставшим лицом. Изо рта, перекошенного злобой, торчат неровные зубы.
Это была мать братьев – Тёмы и Димы.
Глава 11
Ноздри женщины раздувались, уголок рта дёргался. Она пришла не разговаривать, она пришла истребовать кары за страдания своих детей. Мать опустила голову и пошла в атаку. Быстрыми решительными шагами она приближалась ко мне – глаза горят злобой, пальцы сжаты в кулак.
Сейчас будет нападение.
Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, женщина замахнулась, и её кулак по широкой дуге полетел мне в лицо. Я с трудом успел отклониться назад. Она повторила попытку, только уже с другой стороны. Я опять увернулся.
– Может, уже хватит? – предложил я даме.
В ответ последовала ещё одна атака справа и слева. Я отклонялся.
– Кулаками делу не поможешь. – Я пытался остудить пыл обиженной матери, не прибегая к физическому контакту. Нельзя даже схватить её – слишком разгорячённой была женщина – любое своё «поражение» она восприняла бы как нанесение сильнейшей обиды. И тогда наладить диалог мы не смогли бы ни при каких обстоятельствах.
Мать братьев была очень истощена, поэтому даже эти слабые и короткие попытки выплеснуть на меня всю свою агрессию вымотали её, забрали последние силы.
Женщина остановилась. Она дышала полной грудью. Злость никуда не пропала, а вот решимости поубавилось. Ноздри всё так же раздувались, а вот кулаки разжались.
– Что ты сделал с моими детьми, подонок? – Мать сделала шаг назад, теперь она кричала мне в лицо.
Я предполагал, что ребята сейчас лежат в своих «лечебных позах» и постанывают, как и обещали. Если так, то всё хорошо – значит, я поставил верный диагноз и препарат массово убивает паразитов. В этом случае боли неизбежны и очень трудно купируемы. Но что, если у детей развилась аллергическая реакция? Или сформировался «завал»?
– Не могли бы вы уточнить суть претензии?
– У тебя ещё хватает наглости прикидываться, будто ты не в курсе? Подлец!
В уголке глаза женщины блеснула слеза. Она не получала никакого удовольствия от конфликта. Она не хотела его. Но с её детьми что‑то случилось, и мать не могла остаться в стороне!
У меня возникло невольное чувство вины. Эта хрупкая, уставшая дама не знала про терапию, про неизбежное следствие проводимого лечения. Поэтому сейчас у неё была неизбежная паника. Мне стало её немного жалко.
– И всё же я настаиваю, – мягко попросил я. – Или, если вы позволите, я могу сходить с вами и осмотреть ребят.
С другой стороны, я помнил, что мать не хотела ничего слушать про паразитоз. А значит, ни за что не дала бы согласия на терапию. А из‑за этой упёртости пострадали бы дети. Это я тоже хорошо помнил. И считал, что мальчишки не должны страдать от упрямства матери. В данной ситуации женщина боролась за свою репутацию, а я – за благополучие детей.
А значит, у меня не было выбора. Лучше так, чем бездействовать.
– Да пошёл ты! – зло процедила сквозь зубы мать братьев.
– Пусть лучше ребята страдают? – поднял я брови.
Моя собеседница растерялась. Громко выдохнула. Возразить против этого аргумента было нечего. С другой стороны, она мне не доверяла. Не верила мне. И не собиралась сотрудничать.
– Больше не подходи к моим детям! – тихо и презрительно произнесла она.
После чего развернулась в стремлении покинуть это презренное место и такого подлого человека, как я.
– Стойте!
Я на минуту исчез в ФАПе – за мной громко хлопнула и плотно закрылась дверь. Замок держал проход запертым. Мои труды не прошли бесследно – всё работало. Вернулся я с упаковкой спазмолитика в руках.
– Это обезболивающее, – протянул я лекарство матери. – Если я прав в своих предположениях, оно сильно не поможет. Но всё же… Возьмите?
С сомнением женщина посмотрела на меня, потом на упаковку лекарства и снова на меня. В её глазах читалась борьба. Подлец, который хочет навредить её детям, не стал бы предлагать обезболивающего…
Мать вернулась и выхватила из моих рук медикамент.
– Приложите им к животикам тёплую грелку, – посоветовал я.
Мой назидательный тон вызвал новый приступ возмущения и агрессии. У дамы накипело. Скопились обиды. Не на меня конкретно, но на жизнь. Очень несправедливую к ней и её сыновьям:
– Да кем ты себя возомнил? – сорвалась женщина. – С чего взял, что лучше всех знаешь, что нужно моим детям? Чего ты к нам пристал?..
– Я же помогаю. – Ладони вверх, символизируя примирение. – Я вам не враг.
– Ты сделаешь только хуже! – кричала на меня женщина. – Весь такой хороший! Ты не знаешь нашей жизни! Приехал из богатого Города и выпендриваешься! – Она перепрыгивала с одного на другое, не заботясь о стройности речи. Эмоции были важнее. – Ты временщик! Через месяц или два уедешь и забудешь о них! И что тогда прикажешь делать? – Она махала рукой в сторону своего дома, будто тыча в своих детей пальцем.
Моя вина была только в том, что я казался женщине «хорошим». Она не видела во мне врага и боялась, что дети тоже не видят.
– Я не пропаду, обещаю!
– Пффф! – махнула руками мать. – Знаем мы таких!
На лице женщины появилась гримаса отвращения. Она доставала из памяти воспоминания давно минувших дней, и все они были печальными и обидными. Такое впечатление, что этот хутор приютил людей, разочарованных миром, обиженных, тех, кто бежал от действительности, прятался от неё.
– Очень жаль, что вы так смотрите на окружающую нас действительность… – Я пожал плечами. – Только время сможет доказать правоту моих слов. Прошу, наберитесь терпения.
Мать братьев меня не слушала. Она мне не верила…
Махнув рукой, женщина ушла от меня в сумрак вечера.
Терпением стоило запастись и мне. Эта разочарованная жизнью ещё молодая по годам девушка, но уже глубокая старуха в душе, подняла очень важные вопросы. Если я хотел помочь этим людям, то недостаточно просто честно выполнять свою работу. Этого слишком мало. Их жизни настолько сильно были сломлены жестокой действительностью, что нуждались не в терапии, а в реанимации. Готов ли я взять на себя ответственность за их бытовые проблемы? А если готов, вытяну ли я такую ответственность?