Доктор Оскоров. Трилогия (СИ), стр. 104

Я был рад, что хоть чем‑то могу помочь такому самоотверженному, честному и добросовестному человеку.

Теперь нужно было договориться с Машей. Чего она боится?

С девушкой я применил ту же тактику – один вопрос – один шаг навстречу.

– Машунь, ты забыла, что я сам тебя позвал?

– Нет.

– Возможно, ты мне не доверяешь?

– Доверяю.

– Наверное, ты считаешь, что сотрудники, с которыми я работаю, меня ни во что не ставят?

Этот вопрос вызвал у девушки нервный смешок:

– Разве это возможно?

– Тогда чего ты боишься? – Интонационно я акцентировал внимание девушки на своём непонимании её чувств. – Тебе не надо ни с кем соперничать, не надо ни с кем бороться. В моей команде мы работаем как единый механизм! Склоки, борьба за место, подставы и интриги остаются вовне.

Девушка опустила глаза в пол, стыдясь за своё поведение.

– Мы все делаем одно дело. Все друг другу помогаем. Все друг друга учим! Все прикрываем мягкое место друг друга! Только так! Договорились?

– Договорились, – кивнула Мария и развела руки, напрашиваясь на объятия.

– Вот и славно, – я с удовольствием обнял медсестру. – Но нововведение с кофе мне понравилось, – не удержался я от шутки. – Составлю график, кто когда будет его заваривать…

На первый взгляд, профилактическая беседа помогла. Разделив сферы ответственности, мы исключили возможные поводы к конфликтам. И работа наладилась. Лена по привычке стала десятками оформлять диспансерных пациентов. Мы с Машей не отставали по масштабу консультативного приёма. Поток пациентов тянулся в кабинет без перебоя. И к каждому мы находили подход. Каждому подбирали требуемое обследование и квалифицированное лечение.

Тук‑тук‑тук.

Вслед за стуком в двери показался худощавый мужчина.

– Здравствуйте, я не записывался, примете?

Пациент говорил, растягивая слова, как будто не успевая за обычным ритмом. А на лице сразу обращал на себя внимание отёк вокруг правого глаза. Издалека показалось, что это следствие удара. В таких случаях нельзя вредничать – безопаснее осмотреть человека.

– Да, конечно, проходите, – пригласил я пациента.

Когда мужчина подошёл ближе, оказалось, что первоначальная оценка была совершенно неправильной. Глаз красный, выпяченный. Веки и пространство вокруг глаза отёчные, гиперемированы. А ещё создалось впечатление, что правый глаз рассинхронизирован с левым. Пациент сидел справа от меня, и если его левый зрачок был повёрнут в мою сторону, то правый продолжал «смотреть» вперёд.

– Простите, а Вы уверены, что Вам нужен хирург? – аккуратно намекнул я пациенту, что он пришёл не по адресу.

Мужчина не стал отпираться, а честно всё рассказал:

– Я был у офтальмолога, – всё так же растягивая слова, говорил мужчина. – Она прописала капли и отправила домой…

Всё ясно. Мужчина боится, что к нему отнеслись несерьёзно, и решил перестраховаться. В подтверждение этого он добавил:

– А Вы же доктор Оскоров. Точно разберётесь…

Такое замечание мне льстило. Однако даже одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это не моя сфера. Вот только кого звать? На это нам ответит объективный осмотр.

– Позвольте?

Я навис над мужчиной, обхватив его лицо руками, и аккуратно подушечками указательных пальцев прощупывал отёк. Первое, что привлекло моё внимание, – это повышенная температура тела. Я мгновенно отреагировал:

– Машунь, ОАК цито!

Девушка без промедления бросилась заполнять направление, старательно выводя ФИО пациента на пожелтевшей бумаге старого бланка. Стержень ручки скрипел, царапая документ.

Я повернулся к медсестре – она была бледной от ужаса. Девочка не справится. Ей нужен перерыв. Нужно её отправить за консультантом. Но за кем? Гиперемия конъюнктивы, опущение века и расширение зрачка явно указывали на необходимость в офтальмологе. Но отёк вокруг глаз, гипертермия, заторможенность речи громко кричали, что процесс куда шире, чем один глаз.

Требовалось ещё одно уточнение:

– Голова или лицо болит?

– Да, там, где глаз, болит… И лоб немного, – пациент задумался. – Сейчас не так сильно… Ночью болело сильнее…

Что и требовалось доказать.

– Машунь, сходи за Мушкетёровым? – велел я медсестре.

Я, конечно, мог позвонить ЛОР‑врачу, но решил сжалиться над медсестрой и дать ей передохнуть.

Благодарная девушка немедленно выбежала из кабинета. Я был уверен, что Игорь разберётся в проблеме – теоретически он был очень подкован. Ему бы в академики и научные работы писать…

Я решил, что не стоит терять время, и принялся за сбор информации: под мышку пациента проследовал градусник. После я осуществил забор венозной крови для анализа – с начала активной операционной работы я всегда хранил в кабинете набор для инъекций и пробирки, ведь именно тут мы чаще всего наблюдали людей в раннем послеоперационном периоде.

В процессе забора крови меня застали коллеги.

– Доктор, – вежливо поклонился Игорь, – Вы меня вызывали?

– Требуется Ваше квалифицированное заключение, – кивнул я на пациента.

Мушкетёров приступил к детальному и скрупулёзному осмотру. Он выполнял его поэтапно и очень внимательно, будто построчно следуя рекомендациям учебника. На мой вкус, это было не совсем профессионально – это показывало, что юноша не в состоянии расставить приоритеты. Но, с другой стороны, в исключительных случаях – а перед нами, вне всяких сомнений, был именно такой – подход Игоря исключал случайную ошибку.

Доктор провёл пальпацию и перкуссию, определил зоны болезненности. Приятно было видеть, что Игорь выполнял эти исследования неформально, он знал, что должен услышать, а чего не должен. После юноша принялся за обследование зрачковых рефлексов и подвижности.

– Триада: боль, экзофтальм, офтальмоплегия… – хмурился Игорь. – Нехорошо всё это…

– Гипертермия 37 и 8, – подлил я масла в огонь.

– Очень нехорошо! – покачал головой Игорь. – У нас хороший врач работает на томографе? – задал он неожиданный вопрос.

– Один из самых лучших в области! – без ложной скромности похвалился я.

– Тогда срочно на КТ! – Игорь заметно нервничал. – Давай сразу скорую вызовем? – шёпотом спросил он меня.

– Дождёмся результатов обследования, – покачал я головой. – Десять минут ничего не изменят. Какой предварительный диагноз?

Мушкетёров взглянул мне в глаза. Вздохнул. Пауза висела долго. Слишком долго. Только когда мы спустились к кабинету компьютерной томографии и, оставив пациента перед входной дверью, вторглись в вотчину доктора Балаболовой, Игорь решился на предположение:

– Это тромбоз кавернозного синуса, – дрогнувшим голосом проговорил он. – Надеюсь, я ошибаюсь…

Я не являлся специалистом ни по одной из специальностей, которые сталкиваются с такой патологией. Не был я ни оториноларингологом, ни неврологом, ни офтальмологом. Но само название грамотному врачу говорило о многом. А главное, пугало потенциально жизнеугрожающим состоянием.

– И оперативно тут не поможешь, – обеспокоенно закачал я головой…

– Мальчики, привет! Зачем пришли?

Наташа улыбнулась Игорю и без стеснения поцеловала меня.

– Ничего себе! – воскликнул Мушкетёров, вызвав у девушки искренний смех. – Вот так новости!

– Нам срочно нужно КТ! – Я был сосредоточен на деле, и меня ничего не могло смутить.

– С контрастированием, – торопливо добавить Игорь.

– Биохимия есть? – Наташа подозрительно окинула нас взглядом.

– На это нет времени. – В голосе Мушкетёрова читался неприкрытый страх. Он искренне боялся за пациента. – У нас… Точнее, у мужчины очень мало времени… Очень…

Лоб ЛОР‑врача покрылся испариной, его нижняя губа едва заметно подрагивала. Глаза блестели. Юноша не срывался в панику, но состояние его было очень напряжённым.

За то небольшое время, что мы спускались с третьего этажа на первый, Мушкетёров мысленно проделал путь от начала болезни этой ночью до её окончания максимум через 48 часов. И, видимо, его прогнозы не были оптимистичными. Страх всё больше и больше завладевал им.