Вперед в прошлое 17 (СИ), стр. 53

И Боря не сломается, вырастет тонко чувствующим человеком — таким, каким должен был стать при нормальном воспитании.

Столько всего изменилось! Даже в Москве погиб человек, заведующий охраной Ельцина и входящий в его ближний круг. Я ощутил себя пауком, плетущим ткань мироздания. Сперва она опутала маленький клочок земли, потом распространилась дальше, легла на реальность так плотно, что некоторым личностям уже не нашлось в ней места. Появились другие паучки, мои одаренные, добавляющие свои плетения. Чем все закончится?

Мы перекроим мир? От осознания этого закружилась голова. Готов ли я к такой ответственности? Да кто меня спросит!

Держись, Наташа, теперь и ты — та, кто в ответе.

Часы были в рюкзаке, лезть в палатку и будить друзей я не стал, потому не знал, который час. В абсолютной тишине — только едва различимые всхлипы волн и далекие крики чаек.

Босиком я протопал к умывальнику, умылся и направился к морю, вошел в воду и повернулся к лагерю и восходящему солнцу. До слуха донеслось поскуливание, как если кто-то выбросил молочного щенка, и он мучается от голода. Я пошел на звук и обнаружил сидящую в тростнике Леночку из отряда Чумы, дочь Нины Игоревны. Раскачиваясь из стороны в сторону, девушка плакала, аж подвывала.

Думая, что дело в безответной любви, я попятился, но Леночка почувствовала мой взгляд и обернулась.

— Ты чего? — слетело с моих губ. — Я думал, щенок плачет…

— Я не хочу уезжать, — пролепетала она. — Тут так классно.

— Никто тебя не прогоняет. Или ты что-то сломала? Нарушила правила?

Она переусердствовала с солнечными ваннами, лицо ее было красным. Я сел рядом.

— Что случилось?

Всхлипнув, она раскинула руки и сказала:

— А вот что! Ты не видишь? Меня обнесло прыщами! Я отекла и вся чешусь. Лицо распухло.

Она шумно почесала плечо и хлопнула себя по руке.

— Что это такое вообще? Чесотка? Оно заразное? Может, в палатке клопы? Где я это подхватила⁈

Я придвинулся ближе, всмотрелся в ее лицо: под глазами набрякли красные мешки, веки нависли, нос распух… и сыпь. Мелкая едва различимая сыпь.

— Н-да-а, — протянул я, думая, что это может быть.

И снова выручил опыт взрослого. В будущем стали в большом количестве лезть болезни, которые сейчас или не проявляются, или на них просто не обращают внимания: всевозможные аллергии, тревожные расстройства, панические атаки. Кто их жителей девяностых слышал про аллергию на глютен? Никто и слова такого не знает — глютен.

— Это точно не инфекционное, — обнадежил ее я. — Не чесотка и не клопы. Аллергия. Возможно, аллергия на солнце или на медуз и водоросли.

— На солнце? — Леночка скривилась и завыла. — Как жить теперь? Теперь меня точно отправят назад!

— Зачем же? Просто сиди в тени в самое пекло, а утром — можно попадать под солнце. Надо посмотреть, есть ли в аптечке солнцезащитный крем и что-то от аллергии. Не реви, это нестрашно.

Всхлипнув в последний раз, Леночка приободрилась.

— Да?

— Сто пудов, ты совершенно здорова. Подойди к Илоне Анатольевне или своему воспитателю, чтобы тебе дали таблетку и смазали кожу пантенолом или что у них там есть.

Тишину нарушил треск будильника, и я оставил Леночку, а сам направился в лагерь. Из палатки вылез заспанный Валентин Николаевич с рупором.

Умывшись, он встал возле котла, ударил по нему палкой, приговоренной к сожжению в костре, и заорал:

— Р-рота, подъем!

Когда его голос стих, над побережьем разнесся многоголосый стон безвинно разбуженных. Угрюмые и встрепанные москвичи, стеная, вылезали из палаток, ковыляли умываться, потирая затекшие части тела, косились на возмутителя спокойствия недобро.

Я забрал рупор у Валентина Николаевича и добавил:

— Напоминаю, что тренировка через полчаса… Нет, уже через двадцать пять минут. Явка обязательна. Форма одежды — спортивная.

Успокоившись, вернулась Леночка, подошла к своей матери, рассказала о проблеме. Нина Игоревна тоже была красная и отекшая, значит, я прав, это у них семейная непереносимость солнца.

Вдвоем они пошли к Илоне, а я направился за ними и догнал их, когда наша англичанка уже вынесла аптечку. Из антигистаминного нашелся тавегил, из кремов — пантенол и дексаметазон. Тетя Лора грамотно собрала аптечку. Когда дети выстроились к умывальнику, мама Ильи осмотрела их, но больше красных не выявила: за месяц москвичи загорели и привыкли к солнцу.

Дальше ребята разбивались группами по возрасту, а я поглядывал на часы. Осталось девять минут. А вон Любка умывается, чистит зубы, Чума тянет ей полотенце.

Донесся возглас:

— Я никуда не поеду! В тени отсижусь. А купаться буду ночью!

Это Леночка отстаивала свое право находиться в палаточном лагере. На нее наседали директоры.

— Пусть и мама тогда едет! — не сдавалась Леночка. — У нее такое же! Почему ей можно, а мне нельзя?

Вопрос поставил взрослых в тупик. На помощь Леночке подоспел я, сказал примирительно:

— Пусть остается. Ожог мы обработали, если станет хуже, уедет, если будет лучше — останется.

— С чего вы вообще взяли, что это аллергия? Не поверил мне дрэк. — Может, ее кто покусал?

И снова пришлось отстаивать Леночку:

— Везите к дерматологу. Нет? Тогда ждем до вечера. Полегчает — аллергия, если нет, будем разбираться.

Дрэк все переживал:

— Я видел, как человека раздуло от аллергии, и он чуть не умер! А если и с ней так?

— Отека Квинке от солнца не бывает, — попытался его утешить я.

— С чего ты взял вообще? — не поверил директор.

— У меня было такое, — призналась Гаечка. — От таблеток. Лицо стало вот такое, как у хомяка.

Леночка уловила правильное направление и напала на дрэка:

— Везите меня тогда в больницу! А вдруг мне в этой вашей школе плохо станет? Тут хоть аптечка есть. — Она уставила на директора с вызовом, тому ехать не хотелось, и он перевел взгляд на меня, спросил:

— Это правда не опасно?

Вот она, сила лени! Геннадий Константинович так упахался, что любое лишнее телодвижение для него — адская боль.

— Правда. Если не попадать под прямые солнечные лучи. — Я посмотрел на девушку. — Лена будет прятаться, так?

— Из палатки в жару не вылезу! — пообещала она. — У меня есть рубашка с длинным рукавом, ее и буду носить.

— Вечером посмотрим, — проворчал директор. — Станет хуже — уедем.

Мы с Леной переглянулись, я взял рупор, крикнул:

— Все за мной! — И направился на берег, где все поместятся, и в песке нет колючек, битых стекол и других сюрпризов.

Москвичи собрались вокруг меня. Младшие понимали, что сейчас будет, старшие бычились, косились недобро.

— Нага Амзатович и Антон Елисеевич появятся только вечером, — объявил я. — Утренние тренировки буду проводить я, меня зовут Павел, вдруг кто забыл. Женщины и инвалиды от занятий освобождаются. Первое. Бег по песку. Все то же самое: высоко поднимаем колени, захлест, приставной шаг. Но, как говорится, почувствуйте разницу. Строимся в четыре шеренги по росту. Первые отряды у меня занимались, они более выносливые…

Я специально пытался поддеть старших, и у меня получилось

— Чего это? — возмутился долговязый худой парень.

— Потому что повторенье — мать ученья, — улыбнулся я. — Двадцать седьмого, в спарринге, посмотрим, кто чему научился. Младшие отряды тренировались каждый день, так что шансов выиграть у них больше.

— Представляете, какой позор? — подыграла мне Гаечка, подмигнула. — Мелочь вас уделает.

— Но у вас еще есть шанс наверстать упущенное, — продолжил я. — Отсюда вы уйдете сильными и подготовленными.

Наши ждали. Сто лет я не выступал в роли тренера, уже отвыкли от меня. Было относительно прохладно, потому решил нагрузить их по полной. Полчаса физухи, полчаса — отработка приемов.

Старшие смирились, построились. Сперва немного побегали: одна часть народа на — на север, вторая — на юг. По свистку останавливались и поворачивали назад. Потом мы выполняли эффектные упражнения, чтобы у всех, кто наблюдал со стороны, дух захватывало.