Точка отсчета (СИ), стр. 6

— Нет, — признал Морозов, — ненормально. Но торговать артефактами еще ненормальнее.

— Олег, а ты что молчишь? — глянул на коллегу Баженов. — Ты же знаешь, что я прав?

— Что времена изменились — да, — подбросил на ладони ключи Ровнин. — За триста лет работы отдела таких, как теперь, пожалуй что, не было ни разу. Ну, разве что в революционные годы что-то подобное творилось, но их можно в расчет не брать, тогда везде хреново жилось. Но и то, что ты предлагаешь, не вариант.

— Почему?

— Потому что мы не перстень или там аграф какой продадим. Мы свою суть на деньги променяем. А без нее долго мы проработаем? Пусть даже в отремонтированном здании и на хороших машинах?

— Ой, кто бы вел такие разговоры! — усмехнулся Баженов. — Моралист. Костюм, что на тебе, сколько стоит? И телефон в кармане у тебя лежит такой, которого в Москве еще даже в продаже нет.

— И? — холодно глянул на него Олег, потушив сигарету в пепельнице.

— И все. — Баженов поднялся с кресла. — Что хотел — то сказал.

— А я услышал, — сделал то же самое Ровнин, — не сомневайся.

Славян вышел из кабинета, не грохнув, правда, дверью, на что он вообще-то был большой мастер.

— Ему бы в отпуск съездить, — глянул вслед коллеге Олег, — совсем озверел.

— Да мы все тут, знаешь ли… — потер лоб Морозов. — По сути-то он прав. Как там… Живем — как не живем. Знаешь, мне иногда кажется, что… Не знаю даже, как сказать… Что наше время прошло. Мое, его… Мы осколки прошлого, понимаешь? Махова, Игумнов, Антонов — они из настоящего. А мы с ним — нет.

— Ну а я из какого времени? — поинтересовался Олег, снова усаживаясь на стул.

— И ты из настоящего, — ответил Саша. — Даже, может, больше, чем наш молодняк. Странно — но факт. Вон Славка все над твоим костюмом смеется, над тем, что ты свою базу данных завел, с досье, с фотографиями… Что ты на меня смотришь? Думал, я не знаю? Знаю. Мне Аникушка когда еще про это рассказал. Ну а я с Баженовым поделился.

— Так это тоже нарушение уложений, — заметил Ровнин. — Есть ведь неписаное правило. Чего же не пресек?

— Не пресек и не пресек, — усмехнулся начальник отдела. — Не счел это за нарушение. Так что ты из сегодня. А мы — из вчера. Я — потому что вместо того, чтобы гибкость и податливость в общении с руководством проявлять, молчать предпочитаю. Баженов — потому что пускает в ход методы, которые тогда были необходимы и даже приветствовались, а теперь могут его на скамью подсудимых привести. Только за этот год пять раз его отмазывать пришлось, а тот только-только за середину перевалил.

— Ну, насчет гибкости все относительно…

— Да прекрати ты, Олег, — поморщился Александр Анатольевич. — Нет тут ничего относительного, все просто и понятно. Нужны показатели, графики и планы, из которых следует, что кривая преступности пошла вниз. Ну, график мне Галка нарисует в ее экселе, а показатели я где возьму? Напишу, что мы уничтожили группу вурдалаков из Набережных Челнов, задержали нелегального артефактора и нейтрализовали полуденницу в торговом центре?

— Ну, такое, конечно, писать не стоит.

— А больше нечего. Вот и получается, что мы пожизненно отстающие, потому и на раздаче последние. Мы вообще позор местного УВД, мне так недавно и сказали. Ничего не раскрываем, ничего в суд не передаем, нас вообще будто нет.

— А? — Палец Ровнина показал на потолок, который в последний раз белили накануне московской Олимпиады.

— Им по барабану, — развел руки в стороны его начальник. — За последние два года трижды общался и понял — мы нужны только нам и более никому. Приказы, указания, циркуляры — да, без них не обойдется. А вот помощи можно не ждать.

— Прискорбно.

— Не то слово. Не поверишь, когда мне подполковника присвоили, то возникло дикое желание попросить, чтобы вместо новых погон нам ксерокс и коробку бумаги выписали. Или две. От звезды проку ноль, мне что звание, что выслуга лет как шла, так и ехала, на пенсию все одно не выйду, потому что помру раньше, а от ксерокса толку сильно много.

— Ну, ты уж совсем-то не перегибай, — попросил друга Олег. — Как по мне, тебе новое звание здорово задержали.

— Да и ладно, — вздохнул начальник отдела и потянулся за сигаретой. — Или вот по теме, которую Славян поднял. Не поверишь, его отбриваю, а у самого в голове мысль вертится насчет коробки, что на пятом стеллаже стоит.

— А что там? — заинтересовался Олег.

— Склад, — пояснил Морозов. — Как в девяностых бог весть что началось, Францев в нее начал складывать вещички, которые навредить никому не могут и в музей не сдашь, потому что утащат или продадут. Они же, по сути, ничьи, по бумагам не проходят. А если и проходят, то пофигу. Ты же помнишь, как тогда все происходило?

— Помню.

— Ясно, что не везде так было, но Аркадий Николаевич, после того как пару раз напоролся на то, что его обманули, никому уже не верил. Ну вот и валяется с тех пор в той коробке кое-какой антиквариат. Геммы, пяток перстней, серьги, медальоны, разная другая мелочевка. Так вот — я Баженову высказываю, а сам думаю, что те же геммы у тебя антиквары, к которым ты собрался, наверняка с дорогой душой купят. Восемнадцатый век ведь, работа Эгера.

— А это кто? — мигом осведомился Ровнин.

— Немецкий мастер времен Екатерины Второй, один из самых серьезных мастеров того времени, — пояснил Морозов. — Что ты глазами хлопаешь? Мне про него Францев рассказывал, он тогда про эти геммы справки навел и со мной информацией поделился. Они, может, из личной коллекции императрицы, Екатерина Алексеевна до них большой охотницей была. Так вот если это милоту продать, мы и машины купим, и ксерокс новый, и крышу отремонтируем. А главное, вроде все же правильно. Предметы чистые, хозяева их давно мертвы, мы ничего не нарушаем… И — не могу. Верно ты все сказал: вроде как себя предам. Да хрен с ним, себя — это еще ладно. Я же всех, кто до меня тут службу нес, за пять копеек сдам. Ну, не за пять, за большие тысячи, но что это меняет? Тогда, в девяносто четвертом, еще хуже все обстояло, иной раз жратву было не на что купить, а Аркадий Николаевич такое делать не стал, хотя и мог.

— Значит, и нечего на эту тему думать, — твердо сказал Олег. — И вообще себя поедом есть. Саш, выше головы не прыгнешь, ниже жопы не сядешь, что можешь — то делаешь, а себя ломать… Ну, такое это… До добра не доведет. А Баженов — так ему всегда чего-то не хватает. Человек он такой. Ты его первый день знаешь, что ли?

— Не первый. Только люди с годами умнеют, а этот, похоже, наоборот, дуреет. Причем чем дальше, тем сильнее.

— Ты про его «романтик»? — лицо Олега расплылось в улыбке — Да ладно тебе. Ну да, разница в возрасте у них, конечно, есть, но не прямо ужас-ужас какая. Ну и потом — Аглая девчонка сильно умная, такой мозги не запорошишь. Так что если она с ним любовь крутит, то исключительно по доброй воле.

— Тебе легко говорить, а у меня от этой лирики только дополнительная головная боль. И без того мы с медиумами не сильно ладим, а тут еще наш Ромео отметился.

Речь шла про стремительно разворачивающийся роман Баженова и Аглаи, доброй и милой девушки, которая приходилась дочерью Анне Алексеевне Рощиной, одному из трех обитающих в Москве истинных медиумов. Истинному — то есть не тому, который по телевизору руками водит, перемежая сие действо воплями вроде «зрю», а настоящему, способному видеть прошлое и даже будущее.

Аглая из сначала неуклюжего подростка, а после привлекательной барышни к восемнадцати годам превратилась в ослепительную красавицу из числа тех, про которых говорят «глаз не отвести». Впрочем, помимо этого, она еще и в профессиональном плане подавала огромные надежды — по крайней мере, ее мама была уверена, что со временем талант дочери превзойдет ее собственный.

И все бы ничего, но Баженов, который на Аглаю глаз положил с давних времен после того, как та миновала совершеннолетие, принялся за ней ухаживать. Причем не в своей привычной манере, той, которая укладывалась в формулу «ну чего, пивка и ко мне», а красиво, с цветами, походами в кино и прогулками по Москве. Сначала Олег все это серьезно не воспринимал, разумеется, но после того, как Славян начал менять футболки каждый день, а не носить их неделями, и верной «косухе» предпочел пристойную и даже нигде не заляпанную кетчупом или чьей-то кровью куртку, всерьез проникся ситуацией, поверив, что его давний друг, похоже, всерьез влюбился.