Точка отсчета (СИ), стр. 46

— Ну и кого ты в предатели записал? — поинтересовалась у него Веретенникова. — Галку? Баженова? Игумнова? Кого из них троих? Ах да, про себя еще забыла!

— Вам не идет юродство, — равнодушно заметил Ровнин. — Не «не получается», а именно что не идет. Павла Никитична, вы всерьез думаете, что я себе тот же самый вопрос не задавал? Да сто раз, и там, у Марфы, и по дороге сюда. И вот беда — не сходится одно с другим. Предатель в отделе — нонсенс. Я про такое ни от кого не слыхал и ни в одном рапорте, которых я прочел тысячи, упоминания о подобном не встречал. Но при этом сам видел, как стрелок после телефонного разговора достал кольцо и отдал его той бабе, что я подстрелил. И не просто кольцо, а именно то, которое в тот момент требовалось. Совпадение? Возможно. Но давайте честно — какова процентная вероятность такого совпадения? На мой взгляд — минимальна. Тем более что он мне еще и средний палец руки показал.

— Чего показал? — озадачилась уборщица.

— В жопу послал, проще говоря. Вывод — нет никакой случайности, есть тот, кто владеет информацией о том, что делается у нас в отделе. Причем максимально актуальной. Я уж даже было подумал, что, может, нам сюда «жучков» понатыкали.

— Сразу нет, — покачала головой уборщица. — Как бы техника далеко ни шагнула, Аникушку нашего ей не побороть, он любой микрофон чует, как бездомная шавка колбаску — за версту. Да и как мастеру, что их втыкать придет, в здание-то попасть?

— Ну тогда у заказчика убийства Саши есть офигеть какой прорицатель на жаловании. Или медиум. Других версий у меня нет.

— Медиум? — призадумалась Павла Никитична — Хм… Хотя — нет. Те, что постарше, в такой замес не полезут, им это ни к чему. Ну а Аглая с Баженовым хороводится, тоже, выходит, со счетов ее списываем. Там девочка цельная, либо все, либо ничего.

— Лучше бы меня застрелили, — вздохнув, сообщил собеседнице Ровнин. — Честное слово!

— Ты совсем сбрендил? — Размахнувшись, уборщица отвесила оперативнику крепкого «леща». — Чего несешь? Смертушка только-только рядом с тобой прошлась, далеко еще не отошла. Накликать ее хочешь?

— Нет. Но так паршиво я себя не чувствовал с того дня, когда сразу три двойки получил в школе. Тогда тоже ощущал одновременно безнадежность и бессмысленность собственного бытия. Отвратительная смесь.

— Когда такую ересь Ленка Ревина, светлая ей память, несла — это ладно, она всегда жить спешила. Но от тебя подобное услышать не ожидала.

— Да мне ясно, что Земля вертеться не прекратит, завтра будет новый день, с ним придут новые хлопоты и все такое. Я же не ребенок, живущий с ощущением, что случившаяся беда всеобъемлюща и нескончаема. И парочку эту мы, конечно, рано или поздно прищучим. Не сегодня и не завтра, наверняка на этот раз они смогут уйти из Москвы. Или, что скорее, уже ее покинули, например, на реанимобиле какой-нибудь платной клиники. Довезут их до Клина или Тулы, там они еще пару дней перекантуются, пока рана у женщины более-менее не затянется, а потом затеряются на просторах страны. Или за границу рванут. По уровню прикрытия ясно, что смерть Морозова им оплатили по очень хорошей ставке, а то и сверху денег насыпали, чтобы они в Москве не светились полгода-год. Но это ничего не меняет, я их лица видел и запомнил, так что наша встреча — лишь вопрос времени.

— Ну вот, уже что-то. Кстати, фотороботы надо бы сделать и в розыск этих сволочей объявить. Поговори со своей прокурорской, может, поможет чем?

— Это тоже само собой. Мне душу другое тянет. Теть Паша, я же это место домом привык считать. Он для меня крепость, где можно быть своим среди своих, без масок, без тайн, таким, какой я есть. А оказалось, что…

— Крепость не совсем-то и крепость, — закончила за него фразу уборщица и потрепала собеседника по затылку, причем эдак отечески. — Так?

— В целом да. На душе так муторно теперь, что не опишешь.

— Дураки всегда ругают рутину, — мягко произнесла Веретенникова. — Мол, каждый день одно и то же, как это все надоело, и не понимают, что подобное однообразие не ругать, а ценить надо. Когда все по накатанной идет, это значит, что у тебя в жизни порядок. Состоялась она, выходит. И нет ничего страшнее того, когда вдруг все, что было вчера, месяц назад и всегда должно быть, — бац! — и разлетается вдребезги. А дальше начинается проверка человека — найдет он себя в новых реалиях или сдуется, как воздушный шарик. Но в этом никто ему помочь не может. Все самому надо делать.

— А у вас такое было?

— Конечно, — кивнула Веретенникова, — даже два раза. Первый в восемнадцатом году, когда я узнала, что, оказывается, сказки не совсем сказки, а их персонажи не имеют ничего общего с теми, про которых мне нянюшка рассказывала.

— А второй?

— В тридцать седьмом, когда нас всех дружно прямо на входе в главное здание повязали. Иду я к проходной, кушаю мороженое, размышляю о том, что вечером можно в ресторан «Ливорно» с одним интересным летчиком сходить. Его как раз в том году открыли, и ох какая же там была массандра! А еще иногда «Московские ребята» играли. Или они уже просто оркестром Цфасмана стали? Не помню. Но главное, какое-никакое развлечение, а то одно и то же, одно и то же. И тут на тебе — руки за спину, табельный «наган» из кобуры вынимают, ремень снимают, петлицы срывают. Все, кончилась старая жизнь, а будет ли новая — неизвестно. Нет, случилась и новая, только в ней я не массандру пила, джаз слушала и с орденоносцами-летчиками спала, а камыш рубила, в горячке металась и смотрела на тундру. Там, Олежа, всегда одно и то же показывают, из века в век, разница только в наличии или отсутствии снежного покрова. И все. А хозяйкой там является не Конституция, не милиция и даже не родное мне НКВД. Хозяйка там Сациен, Дева Озера, как она захочет, так все и будет. А я ведь ее разозлить умудрилась, за что она лишила меня возможности видеть себя.

— Это как? — опешил Олег.

— Вот так. Смотришься в зеркало — а тебя там нет. Глянул в озеро, так все в нем отражается — небо, облака, птички божии. Одного только нет — тебя. И так месяц за месяцем. Ты знаешь, какая это мука? Ты есть, но тебя нет. Поверь, Олежка, это очень страшно. А ты говоришь — среди нас может оказаться чужой. Да, может, и так, но нас-то всяко больше, потому найдем мы эту крысу. Никуда она от нас не денется, рано или поздно спалится.

Странное дело, но разговор с Павлой Никитичной чуток разогнал хмарь в душе Олега. Воистину — слово лечит.

— Да и потом — у нас других дел хватает. Надо ребят хоронить, а это бумаги. Много бумаг. Надо разобрать дела, что у Саши на столе остались: закрытые — к закрытым, а те, что в работе, до ума довести. Ну и приказа дождаться.

— Так ясно же, что там будет написано. Или у вас есть другие варианты?

— Э, милок, много чего я тебе на этот счет могла бы сказать, да не стану. Подумаешь: понесло старую, совсем из ума выжила. А теперь пошли-ка со мной.

Уборщица привела оперативника в свою каморку, достала из шкафа плед и подушку и бросила их на диван. После помедлила секунду, извлекла из тумбочки бутылку водки, наполнила ей до середины стакан, стоявший на столике, и приказала:

— Ахни одним махом и спать ложись. Иначе совсем перегоришь, а этого никак нам допустить нельзя. Ты пойми, Олег, теперь тебе надо будет задавать в отделе тон. Больше некому.

— Так…

— Нет, это дело не Баженова, а твое. Он — разрушает, такова его суть, он под другое просто не заточен. А ты пытаешься созидать. По-своему, не как Францев, Житомирский или Эйлер, с хитростью, с многоходовыми схемами, с договорами, от которых меня лично иногда корежит, но созидать. И это вижу не только я, но и остальные. Все, кроме тебя самого. Потому ребята именно к тебе и тянутся. К тебе, не к Баженову, потому что они не дураки, понимают, за кем будущее. Так что выпей и ложись, а там, глядишь, и ясность какая-никакая появится.

Водка стукнула в виски, и такое ощущение, что резко надавила на веки, поскольку те уже через минуту стали неудержимо смыкаться. Собственно, Олег даже и не понял, как заснул — как водку пил, помнил, как стакан поставил, тоже, а все остальное скрылось за сонной пеленой.