Точка отсчета (СИ), стр. 45

— Хуже некуда, — согласился с ней Ровнин. — Если бюджетников хоть как-то можно разговорить, то частники нас просто посылают куда подальше. И, что совсем обидно, на законной основе. Слушают, улыбаются, сволочи, и на все вопросы дают однообразные ответы — нет, нет, не видели, не знаем.

— Знаешь, я сейчас тебе скажу то, что, по идее, говорить не должна. Не потому, что какой-то секрет открою, нет. Тут причина другая.

— Какая? — уточнил Олег глухо, догадываясь, что именно он услышит.

— Я же ведьма. И не просто какая-то там, а хозяйка ковена. Мне по должности положено быть хитрой, подлой и делать все, чтобы нам жилось хорошо, а остальным — как получится.

— И?

— Не понял, о чем я? Ну, не беда, найдутся те, кто объяснят.

— Так что сказать-то хотите?

— Тебе следует искать не место, где эти двое спрятались, а того, кто их предупредил, — негромко произнесла Марфа Петровна. — И не думаю, что очень много народу знало о том, куда именно ты поехал и зачем. Полагаю, что только свои. В смысле — ваши, с Сухаревки. Уж извини, если ударила по больному.

— Америку вы мне не открыли. Вот только…

— Этого не может быть, — закончила за него фразу глава ковена. — Так?

— Так.

— Сколько мы знакомы, Олег? Лет десять?

— Без года.

— Ты тогда был совсем еще мальчик. Помню, пыжился, из себя взрослого пытался изображать, думал, что хитрее всех. Смешной был. Но цепкий, не отнять. Сейчас ты мужчина. Тебя в городе знают, кое-кто даже побаивается, твоему слову верят, потому что каждому в Ночи известно, что ты всегда делаешь то, что обещаешь.

— Приятно слышать. Но вы это к чему?

— Ты сегодняшний не должен вести себя как тот мальчишка, но вот только подобное я сейчас и наблюдаю. «Такого не может быть, потому что такого не может быть никогда». Чушь. Все может быть. Все что угодно. Уж поверь, я пожила на свете в разы больше твоего и это знаю наверняка. И то, что страшнее всего предают не чужие, а свои, тоже ведаю отлично. Чувства, вера в ближнего — это прекрасно. Но судя по тому, что происходит, для тебя это прямая дорога в могилу. А мне ты мертвый не нужен. Мне ты требуешься живой.

— С чего такая забота?

— Не хочу, чтобы город снова стал не пойми чем. Морозов мертв, умри ты — и все пойдет вразнос. Всё и все. Крови уйдет много, Олег. Очень много. Не станет этот ваш Баженов ни с кем церемониться, понимаешь? Он человек войны, потому будет выбирать кулак и сталь в любой ситуации. В результате сам погибнет и остальных погубит. А потом в Москве наступит безвластие, и очень много людской крови по ночам проливаться станет. Нет власти — нет ответственности, а значит, что? Значит, твори что пожелаешь. Я такое в сорок четвертом, когда из «сухаревских» на всю Москву осталось два человека, один из которых сам даже в туалет сходить из-за ранений не мог, уже видела. Два месяца ада на ночных улицах, такого, что даже мы, ведьмы, из дома носа не высовывали. Я такого больше не хочу.

— Странно, мне про такое не рассказывали.

— И правильно. Не стоит вспоминать вещи, которые лучше забыть. Да и некому, скорее всего. Павла Никитична, стервь старая, тогда остроги пересчитывала, а из тех двоих до конца войны только один дожил, он и начальником после стал. И я очень удивилась бы тому, что он кому-то рассказал о заключенной им тогда сделке.

— Что за сделка? — несмотря на то что ситуация явно не предполагала погружение в историю отдела, удержаться от вопроса Ровнин не смог.

— Нет-нет, — покачала указательным пальцем у его носа Марфа Петровна, — ответа не жди. И не надо оно тебе, да и не могу я этого сделать. Есть клятва и есть проклятие, которое меня накроет сразу же, как будет развязан язык, а у меня в планах значится еще лет тридцать-сорок пожить на белом свете. Да и не о том речь. Какая разница, что случилось тогда? Оно уже прошло. О сегодня думать надо, а ты этого делать не желаешь.

— Да у меня уже голова лопается от мыслей! — не выдержав, повысил голос Олег. — Еще чуть-чуть, и я дойду до того, что никому верить не стану!

— Может, так и надо? — встала с лавки Марфа и уперлась кулаками в стол. — Может, так и правильно? Не навсегда, если все время всех считать предателями, то свихнуться можно. Но, возможно, именно сейчас в этом спасение?

— Так, значит, и вам, — вскочил и Ровнин. — Даже сильнее, чем остальным. Они свои, а вы?

— А я просто старая ведьма, которой верить никогда не стоит, — с готовностью откликнулась глава ковена. — Такова моя натура.

— Так ведь тогда выходит, что вы сейчас меня специально против своих настраиваете?

— А если нет? Или все же да? Не верь никому, Олег. Не надо. Повторюсь — не навсегда, но хотя бы сейчас. Прими как данность то, что всегда надо быть настороже — и со своими, и с чужими. Может, тогда уцелеешь и узел этот распутаешь. А теперь уходи. В этом доме сегодня тебе уже никто ничем не поможет. Не потому, что не хочет, просто нечем. Но если прижмет, если будет некуда пойти, ты сможешь здесь найти защиту, клянусь в том Луной. Но это разрешение ты получаешь тоже не навсегда, оно действует до той поры, пока все не разрешится. Мы не друзья, Олег Ровнин, и никогда ими не станем, но сейчас мы попутчики.

Если до визита к ведьме у оперативника было хоть какое-то понимание сложившейся ситуации, то после того, как он от нее вышел, пришло осознание того, что он, похоже, вообще не представляет, что ему сейчас делать. Ну, кроме, может, варианта «пожрать и лечь спать». Тем более что он отлично совпадал с его желаниями.

В результате в отдел Олег вернулся полностью разбитым и от всего сердца желающим только одного — чтобы появился тот, кто скажет ему, куда идти и что делать, и это при том, что всю свою жизнь он желал обратного. Нет, он не был бунтарем, нонконформистом, одиноким ездоком, ничего подобного. Ровнин отлично осознавал, что дело, которому он служит, не одиночный забег, а командная работа, но все же всегда пытался дойти до решения любой загадки своим умом. Да и работать в одиночку ему всегда было сподручнее.

Но не сегодня. Сначала погибли друзья, после кончились силы, а за ними пошатнулась и вера, сумела старая ведьма пробить в ней брешь, причем очень умело. Действуй она хитростью, Олег бы покивал башкой, но ей не поверил. Но нет, Марфа Петровна пустила в ход логику, а с ней спорить бессмысленно. Особенно когда у тебя ровно те же мысли в голове вертятся, и никак не получается от них избавиться.

И потому чуть ли не впервые за долгие годы ему хотелось, чтобы рядом оказался кто-то более умный, более опытный, более уверенный в себе. Нет, не для того, чтобы его по голове погладить и сказать: «Ну что ты расклеился, парень? Нормально все будет». Нужен тот, кто развеет в прах его подозрения.

— Славка наверху? — спросил Ровнин у тети Паши, которая сидела на ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, и о чем-то размышляла, время от времени стукая шваброй по пустому ведру.

— Нет никого, — ответила она, — все разъехались. Баженов следом за тобой убежал куда-то, остальные на выездах. Текучка есть текучка, ей заниматься надо при любых обстоятельствах.

— Ну да, — кивнул Олег и уселся рядом с ней.

— А ты как? Нашел этих двоих?

— Нашел, — равнодушно ответил Ровнин.

— Так надо ехать, брать их и колоть! — возмутилась уборщица и вскочила на ноги. — Чего расселся? Время уходит. Давно я, конечно, допросы не вела, но, если надо, то тряхну стариной.

— Не получится. Я их сначала нашел, а потом потерял.

— Любопытно, — озадачилась Веретенникова. — Давай, излагай.

Олег спорить не стал и за пять минут рассказал старейшей сотруднице отдела обо всем, что случилось в гостях у Марфы Петровны. Причем полностью, включая и те речи, что она вела с ним после того, как ее помощница зрения лишилась.

— Узнаю старую подругу, — усмехнулась Павла Никитична. — Любит Марфушка в мутной водице рыбку половить.

— Любит, — не стал спорить с уборщицей Олег. — Вот только по факту она все верно сказала. Слили меня. Слили.