Точка отсчета (СИ), стр. 26

— Резонно.

— Ладно, говори, зачем пожаловал. Вижу, имеется у тебя ко мне какой-то вопрос.

— Все так, — снова не стал спорить с собеседником Олег. — Не знаю, правда, сталкивался ты с таким или нет.

В это время лошадь толкнула его в плечо и легонько всхрапнула.

— Смотри-ка, ты ей понравился, — сообщил оперативнику колдун и протянул ему еще одно яблоко: — На-ка, держи.

— Если бы с женщинами было так же просто, — вздохнул Ровнин. — Дал яблочко — и все, она счастлива.

— Так ты и ищи такую, чтобы ей неважно что, лишь бы от тебя да от души, — посоветовал ему Пименов. — Каждому мужику от судьбы одна такая в жизни положена, та, что именно для него рождена. А как найдешь — не отпускай, иначе после остаток дней проведешь с ощущением того, что самое важное прохлопал.

— А если не найду?

— Значит, и не искал особо. Или ни к чему тебе это все в принципе было. Мало ли народу просто для себя живет, так, чтобы его никто не трогал? Не та — и не та. И ладно. Не сильно донимает — уже хорошо, а в остальном стерпится — слюбится. Ладно, куда-то нас не туда понесло. Ты же не про жизнь и судьбу приехал поговорить?

— Про них отчасти тоже. Но да, нам бы куда в тенек отойти, а то что-то припекает сегодня солнышко.

— Так и радуйся. До ветров да дождей всего ничего осталось, мои кости не обманешь. Да и короткая в этом году осень выдастся, а зима, наоборот, долгая, студеная, голодная.

— Голодная?

— Не для человека, — поморщился Пименов. — Для зверья да птиц. Рябины на деревьях, почитай, совсем нету, а это примета вернее некуда. Да и лист с березы скоро полетит, а ведь еще даже не сентябрь.

— Умеешь порадовать, Матвей Анатольевич, — расстроился Олег. — Я лета почти не видел, а теперь ты говоришь, что и осени толком не будет. Тьфу!

— Сам виноват, — возразил колдун. — Жить спешишь, вот все мимо тебя и пролетает. Да не сопи, я сам такой же был, пока сила имелась. А как ее лишился, так и понял, в чем счастье бытия.

— И в чем же?

— В самых простых радостях. Когда есть что поесть, ничего не болит, и имеется, где голову преклонить. Все, больше ничего человеку для счастья не надо.

— А дело?

— Пустое, — отмахнулся Пименов. — Иллюзия. Люди сами себе отговорку такую придумали, чтобы ближе к концу жизни на нее сваливать все, что только можно: несбывшиеся мечты, быт, что до печени достал, семью, которая стала формальностью. «Я всю жизнь работал, чтобы у вас все было, положил свою судьбу на алтарь». Вранье. Это был твой выбор, и нечего теперь работой прикрываться, вроде как ты и ни при чем.

Нельзя сказать, чтобы Олег был согласен с подобной теорией, но спорить со стариком он не стал, поскольку — а смысл? Пожилые люди устойчивы в своих взглядах и очень не любят, когда с ними дискутируют. Это их раздражает.

Но чего у колдуна нельзя было отнять, так это того, что слушать он умел великолепно — не перебивая, без разных «вот помню, был у меня случай», без наводящих вопросов и прочей ерунды, которая обычно сбивает рассказчика с панталыка.

— В целом ясно, — произнес он, когда Олег замолчал. — Так, ты тут давай, не кури. Никотин лошадям вреден, это общеизвестный факт. И тебе, кстати, тоже. Да ты ладно, другое важно — у нас здесь все в основном из дерева; не ровен час, искра не туда попадет и полыхнет будьте нате!

— Понял. — Ровнин убрал сигареты в карман пиджака. — Так что по поводу картин?

— Обычное дело, — огладил бороду Макар Анатольевич. — Душа в них заперта.

— Это мне и так ясно. Чего с ней чернокнижник делать станет?

— Поглощать, что еще? Верно тебе советчики сказали — ему знания нужны. А сила — нет. Да и откуда ей там взяться? Имейся она у этого германца, так он бы столько времени на грани бытия не ошивался. Он бы уже на следующую ночь воссоединился сам с собой, чью-нибудь тушку, хоть бы даже того художника, под свои нужды приспособил и пошел изначальную оболочку искать.

— В смысле — свое тело? Оно же мертвое, да еще к дереву приколоченное.

— И что? Вон вурдалаки с такими живут, и ничего, не жалуются. А тут колдун, да еще, похоже, знающий. Плюс плоть толком даже задубеть не успела, опять же в могильной земле не побывала. Вот кабы его зарыли, да еще на кладбище — тогда да, тогда все. Но вряд ли за день-два этого немчина от дерева бы кто-то отколупал и похоронил, да еще в освященной земле, там у них с этим строго в старые времена было. В лесу бы, на крайний случай, прикопали. Нет, через ритуал такую штуку провернуть можно, уж поверь. Правда, он такой, что, проведай про него церковь, этого моего коллегу запросто на медленном огне сжечь могли, перед тем помучив от души. Опять же, некрещеного младенца об ту пору даже в Европе сыскать было трудновато, а без него тут никак. Хотя кто ищет, тот всегда найдет. А если этого всего не случилось и чернокнижник столько веков в картине просидел, значит, ни на что серьезное он не способен, разве что может попробовать убить того, кто его освободит, с тем, чтобы покинуть этот мир насовсем, но и то при условии, что обряд станет проводить зеленый новичок, а этот твой… Как его?

— Фон Рингхальс.

— Вот-вот. Он, похоже, не из таких, так что приберет знания пращура без особых хлопот. Да и пусть его. Тебе-то с того какая печаль? Такие картины как бомба с часовым механизмом, не этот, так другой до них доберется. Но фон Рингхальс твой в самолет сядет и улетит, а вот если наш до того додумается, так он тут останется.

Олега, надо заметить, одолевали мысли приблизительно того же толка, причем зерно это в него заронил Аристарх, изложивший еще до колдуна нечто схожее по смыслу. С одной стороны, конечно, долг велит ему, как сотруднику отдела 15-К, пресекать подобные вещи, но, с другой, ведь все обстоит именно так, как Пименов сказал.

Вывод — может, ну его? Стоит ли вообще лезть в это, прямо скажем, довольно темное дело? Так-то почти все петельки его сведены, осталось только найти музей, где висит вторая картина, но это уже такая мелочь, которая большого труда не составит. Но надо ли?

— Макар Анатольич, а вот все как будет обстоять?

— Просто, — удивился колдун. — Немец твой билет в аэропорту покажет, в самолет сядет — и ауфидерзейн. Он там, ты тут, все довольны.

— Речь не про то, — поморщился Олег. — Я про технологический процесс передачи знаний. И в какой момент для фон Рингхальса дело может пойти не так? Ты там что-то про остатки силы того, старого чернокнижника, упоминал?

— А, вон ты куда гнешь. Ну, как? Я сам такое не проворачивал, надобности не имелось, но с одним из наших общался, у него по этой части опыт был. Правда, Павел не знания вытаскивал, а кое-что другое, но смысл от того не меняется. Картины ставятся одна напротив другой в круг, причем тут очень важно верно определить стороны света. Дальше следует каждую из картин своей кровью пометить. Кровь тут вообще первейшее дело: если родства с душой, что в них заключена, нет, то и пытаться делать ничего не стоит. Либо то, что в полотнах заключено, не откликнется, либо из них выйдет, но сразу же попробует твой разум заполучить. Получится у него, не получится — тут все индивидуально, но Паша мне говорил, что один из наших таким образом дураком стал, причем навсегда. Исторгнуть он чужую душу из себя исторгнул, но та при уходе в никуда весь мозг ему дотла спалила.

— Жуть какая.

— А ты что думал? Вековые призраки из тех, что аж видимыми стали из-за тьмы внутри, на фоне вот таких картинных сидельцев безобидными существами показаться могут, уж поверь. Абы кто в полотнах и в зеркалах никогда не обитает, запомни это накрепко. Если кто сам туда забрался, то он при жизни большую мощь имел, поскольку дело это сильно непростое, а уж если кого в них силком запихнули, то и вовсе беда. Значит, это злодей очень серьезный, такой, которого ни могила, ни заклятье здесь, на земле, удержать не смогут. Есть тюрьма и есть каторга. А вот картины и зеркала — это нечто третье, такое место, хуже и надежнее которого нет, они как лабиринт, из которого нет выхода. И беда, если тот, кто в них бродит, все же найдет выход, то готовься к неприятностям. Особенно если речь о зеркалах идет. С картинами все же попроще, их хоть спалить можно, а вот стекло, особенно старых итальянских мастеров, — это такая напасть! Я сам как-то чуть в зазеркалье за девахой тамошней не шагнул по молодости. Хороша была стервь, меня как рыбешку на крючок подцепила, ага. Кабы не наставник мой, не говорить бы нам сейчас.