Точка отсчета (СИ), стр. 20

И это на самом деле было так. Сидящий напротив Олега старик являлся одним из старейших вурдалаков не только в стране, но и в мире. Настолько, что само его существование многими ставилось под сомнение. Например, тот же Баженов считал, что Аристарх — это просто сказка из числа тех, что рассказывают на ночь. Нет, тот факт, что такой вурдалак когда-то существовал, он не отрицал, но что он до сих пор обитает в Москве, — это нет. Заверения же Морозова в том, что он сам, своими глазами Аристарха видел, Славян считал несущественными. Мало ли кто чьим именем может назваться?

Что до Ровнина — он в том, что старейшина московских немертвых существует, не сомневался, хотя бы потому, что Ленц ему про него рассказывал. Но встретиться с ним даже не мечтал. Где? Как? В какой точке могут пересечься пути девятисотлетнего вурдалака, который помнил Русь еще до прихода татаро-монголов, и сотрудника отдела, жизнь которого для этого существа подобна вспыхнувшей на миг спичке?

— Почему? Остановят. Покон есть Покон, — пыхнул трубкой Аристарх. — Он вне возраста, вне положения в обществе и так далее. Он един для всех. Ему все равно, кто не стал с ним считаться — старик вроде меня или… Не знаю… Полуночник, забравший жизнь юной дуры. Провинился — заплати. И правильно. Без соблюдаемых всеми устоев нет порядка. Нет порядка — жди беды. Вот, помню, после смерти Бориса Федоровича на престол его сын сел. Толковый вроде парень, наставники иноземные его языкам выучили, наукам разным тоже, но все это во вред пошло, а не на пользу, ибо высокоумности мягок он стал чрезмерно. Ведь докладывали ему, что Шуйские воду мутят, а он, вместо того чтобы их на дыбу, а после и на плаху отправить, гуманизм проявлял. И в результате что? Его удавили, мать зарезали, сестра хоть и выжила, но после здорово натерпелась, а страна вошла в период, который теперь называют Смутное время. А надо-то было всего-навсего соблюдать правила.

— Так у них Покона-то не было, — заметил Ленц, — и сейчас нет.

— Покона нет. А установленные тысячелетиями правила высшей власти есть. Раз ты царь — так защищай свой трон, тебе на то даны армия, казна и репрессивный аппарат. Потому что вместе со своей властью ты защищаешь не только себя, но и всех, кто вокруг. Страну. Федор дал слабину, отошел в сторону от канонов, решил поиграть в доброго и просвещенного царя — и каков результат? Самозванцы, поляки, безвластие, разорение, убитая мать и изнасилованная сестра. Стоила того та доброта? Олег?

— Нет, не стоила, — прожевав кусок слабосоленого лосося, отозвался оперативник. — Но зато потом народ еще лет сто помнил, что лучше какой-то государь, чем никакого. До Петра Первого где-то.

— И не поспоришь. — Аристарх выколотил трубку в пепельницу. — Ладно, про власть поговорили, теперь побеседуем о немцах. Никто же не против?

— Я только за, — мигом откликнулся Ровнин. — Но прежде могу задать вам один вопрос?

— Вот, Арвид, мотай на ус, — глянул на младшего собрата вурдалачий патриарх. — Человек верно все понял. Уважение — да. Низкопоклонство? Нет. Такое мне по сердцу, даже при условии, что оно давным-давно сгнило. Спрашивай.

— Надеюсь, мой вопрос не прозвучит резко или непочтительно, но все же… Помощь в этом мире всегда чего-то стоит. А если она исходит от такого…

— Все-все-все! — остановил оперативника Аристарх. — Понятно. Нет, молодой человек, ни мне, ни Арвиду вы ничего не будете должны, тому порукой мое слово. И дело не в том, что я очень добр или вы произвели на меня благоприятное впечатление. Просто я никогда не беру то, что не принадлежит мне. Не имею такой привычки. А особенно когда речь идет о тех, кто выше и сильнее меня.

И Олег, и Ленц одновременно непонимающе глянули на собеседника.

— Нельзя брать плату, принадлежащую Судьбе, — верно истолковал их реакцию Аристарх. — А именно она все и устроила, в этом нет никаких сомнений. Ну, по крайней мере лично у меня. Слишком плотная вязь событий для того, чтобы происходящее воспринималось цепью случайностей. Я ненароком проведал о том, что в город прибыл один мой давний знакомый, после впервые за этот год покинул дом, чтобы узнать детали, прибыл сюда, к Арвиду, а через десять минут позвонил ты, Олег. Ну а после прозвучали слова «Шварцвальд» и «Шписсхорн», которые окончательно убедили меня в собственной правоте. Так что, повторюсь, лично мне ты ничего не должен. А вот перед судьбой у тебя теперь должок есть. Стребует она его с тебя или нет — не ведаю. Но если да, то ты его заплатишь в любом случае, уж поверь. Она тебя и спрашивать не станет, просто заберет свое — и все. Просто судьба всегда поступает именно так. Впрочем, если хочешь, я могу ничего не говорить, и тогда долг не появится. Ты доешь блюдо, которое, признаться, выглядит не ахти каким питательным, мы еще немного поболтаем о пустяках и разойдемся в разные стороны. Выбирай, это твое право.

Верил ли Олег в судьбу? Скорее да, чем нет, но не настолько, чтобы отказываться от информации, которую, похоже, он в скором времени нигде бы не добыл. И потом, Аристарх — он вот, сидит напротив. Он реален, зрим, ощутим. И долг перед ним был бы такой же — реальный.

А судьба… Она не имеет телесного воплощения, у нее нет голоса, нет даже четко сформулированных требований. Да и потом — она все равно всегда получит то, что хочет, даже если ты не являешься ее должником. Просто потому, что может это сделать.

— У меня есть дело, которому я служу, — передернул плечами Ровнин. — В принципе больше мне нечего сказать.

— Ну и правильно, — одобрил услышанное Аристарх. — Хуже бравурных речей только кровь англичанок. У них ее всегда в венах на пару глотков, и она отчего-то вечно пахнет тиной.

— Кроме валлиек, — влез в беседу Ленц. — Те весьма вкусны!

— Это такие коренастые, с широкими бедрами? — уточнил патриарх. — На юге острова живут? Да, соглашусь. Старая кровь, добрая, густая. Впрочем, не будем смущать твоего гостя нашими гастрономическими обсуждениями. Давай-ка я забью трубочку табачком да и расскажу вам историю, что случилась как-то ночью в Шварцвальде лет триста назад.

Слушая старого вурдалака, который неспешно рассказывал историю, которая началась и закончилась много веков назад, Олег задумался над тем, что, может, он и поспешил со своим решением. Просто не бывает так, чтобы раз — и ты нашел того, кто дает тебе в руки ключи для почти всех замков. На самом деле есть в этом некий высший смысл. Остается только надеяться на то, что судьба просто решила наказать руками сотрудников отдела фон Рингхальса, который, несомненно, в этой жизни сильно нагрешил. Скорее всего, без меры.

Что до той лихой ночи, в которой сошлись воедино дороги беглеца, догоняющих его всадников и перепуганного молодого художника, то там вышла вполне себе обычная история. Для того времени, разумеется, не для дня сегодняшнего.

Когда-то очень давно, четыреста с лишним лет назад, на вершине горы Шписсхорн был выстроен дом, где поселился господин, зовущийся Эберхард Иоганн Конрад Ульрих фон Рибенгрок. Происходил он из древнего рода, в котором было все как положено, то есть в нем хватало героев, злодеев, семейных тайн, родовых проклятий и всего такого прочего. Непосредственно Эберхард лет сто назад до интересующих Олега событий был изгнан из этой самый семьи сразу после того, как вскрылись кое-какие неприятные обстоятельства, а именно следом за тем, как выяснилось, что несколько служанок не бежали из родового замка фон Рибенгроков по причине бесстыдного поведения и внезапной беременности, а были умерщвлены в его подвалах младшим сыном барона, причем еще и в процессе неких магических ритуалов.

Сжигать беспутного сына старый барон не стал, топить тоже, но сразу же лишил титула, наследства и дал десять часов на то, чтобы покинуть бывшие родовые земли. А если нет — то охотничья свора собак фон Рибенгроков считалась лучшей в округе.

Подробности о том, как Эберхард жил после изгнания, Аристарх опустил, упомянул только о том, что лет через десять после столь невеселых событий все до единого обитатели замка Рибенгрок умерли от некоего поветрия, здорово при этом мучаясь. Сам замок еще с век считался местом недобрым, куда человеку соваться даже не стоит, затем переходил из рук в руки, после объединения Германии был приобретен каким-то дельцом, а сейчас и вовсе пребывает в статусе музея.