"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 534

Капитан долго молчал. Смотрел то на расписку, то на меня, то на Калужского, который стоял с таким лицом, будто прямо сейчас готов был защищать эту бумагу в любом трибунале.

— Сколько тебе?

— Сорок мешков.

— Двадцать.

— Тридцать. Иначе вспомню про сено.

— Какое ещё сено⁈

— Там у немца ещё сено в сарае, — пояснил Калужский, не меняясь в лице. — Сено тоже по распискам проходит. Восемь возов. Хотите, поднимем.

Капитан посмотрел на Калужского как на ядовитого паука, который вдобавок умеет писать.

— Тридцать. — Он поставил подпись на какой-то бумажке и сунул её мне. — И чтоб я вас тут больше не видел. Никогда.

— Есть никогда, — согласился я.

Калужский бережно убрал расписку в планшет и, уже на улице, достал карандаш и аккуратно вычеркнул вторую строку. Вычёркивал он с наслаждением.

— Осталось девять, — доложил он.

Солнце висело низко над рекой и совсем не грело. Метель за ночь ушла, и лёд блестел так, что резало глаза.

Сани с тридцатью мешками мы перетащили через лёд втроём: я, Шилов и Машка. Гончар встретил нас на берегу, уже в седле, и смотрел на мешки, как на икону.

— Это откуда?

— Овёс немецкий. По расписке.

— По какой расписке?

— По бумажной. Не спрашивай, Гончар, я ж тебе говорил — не поймёшь. Это Калужский придумал, а он у нас в бумагах страшнее любого особиста.

Гончар слез с коня, подошёл к саням, сунул руку в мешок, вытащил горсть овса, понюхал. Высыпал обратно.

— Хороший. — Гончар уважительно покивал. — Сухой. Немец умеет хранить.

— Ты че? — удивился я. — Если забрали — какое ж это хранение?

Кавалеристы уже разбирали мешки. Тридцать мешков на эскадрон — это по полмешка на седло, как раз тот полумешок, что съели за ночь на берегу.

Гончар смотрел, как его ребята рассовывают овёс по торбам, а потом полез за пазуху. Достал кисет из синего сукна, с вышитым на боку конём. Конь был вышит неумело, детской рукой, четыре ноги палками и хвост трубой. Но грива была шёлковая, и нитка блестела на солнце.

— На, — он сунул кисет мне в руку.

— Ты чего?

— Возьми на хранение. Жена вышивала. Мы сейчас туда, — он мотнул головой на запад, — а там, говорят, далеко. Коней кормить, махорку курить, где придётся. Потеряю. А у тебя целее будет. У тебя Калужский. Он тебе на него опись составит.

— Составит, — подтвердил я. — С указанием вышитого коня.

— Ну вот. — Гончар кивнул. — Заберу на обратном.

— На обратном, — повторил я.

Он махнул рукой, вскочил в седло и поехал к своим.

Кавалерия пошла на переправу в одиннадцатом часу. Через лёд, по второму съезду, эскадрон за эскадроном. Шли красиво: в сёдлах, в бурках, с шашками. На середине реки кто-то затянул песню, но песню не подхватили, потому что с того берега ударил немецкий миномёт.

Я стоял на льду и держал в руке кисет с конём.

Знал я про эту кавалерию немного. Пойдут далеко, дойдут до железной дороги. Потом горловину за ними закроют. Потом выйдут, кто как сможет. Одни — к своим. Другие — на запад, в немецкий тыл, и оттуда — неизвестно когда и неизвестно сколько. Фамилий в книжке не было. Номера дивизий были. Номер Гончаровой дивизии, кажется, был.

Кисет я убрал во внутренний карман, к компасу.

— Красиво идут, — Шилов стоял рядом и смотрел вслед кавалерии. — Как в кино.

— Как в кино, — согласился я.

Абонент влетела в деревню от кухни, со стороны переправы, с капсулой на ошейнике и с новой биркой на сумке. Бирка звякала на бегу. В капсуле была записка от Ремеза, а под ней, как всегда, приписка кухонным карандашом.

«Наши вышли к железной дороге. Батальону выступать. Довнар — ко мне».

И ниже, другим почерком: «Каша будет по месту. Бачок не теряйте».

Ремез стоял у разбитой избы на окраине и держал карту.

— Слушай, — начал он без предисловий. — Танки с кавалерией прошли далеко. Вот досюда. — Палец лёг на линию железной дороги. — А пехота за ними не успела. Между нашими, которые там, и нашими, которые тут, — коридор. Километров пять. Вот здесь, у Кропотова, самое узкое.

— Горловина.

— Горловина. Немец с двух сторон давит, хочет её закрыть. Если закроет — те, что там, останутся там. Батальону приказано держать вот это плечо. — Палец переехал. — Северное. А тебе с пулемётами — держать самое горло. Чтобы если им обратно — было куда.

— Понял.

— Довнар. — Ремез посмотрел на меня поверх карты. — Мне не понравилось, как ты сейчас сказал «понял».

— А как я сказал?

— Как будто знаешь, чем кончится.

Я посмотрел на карту. На палец Ремеза на самом узком месте.

— Не знаю, товарищ капитан. Догадываюсь.

Ремез ничего не ответил. Сложил карту. Достал книжечку, подержал в руках и, не открыв, сунул обратно в карман.

Позицию у горловины искать не пришлось. Она была одна: пологий бугор над дорогой, по которой туда ушли танки и кавалерия и по которой, если что, им идти обратно. Справа — овраг с ивняком. Слева — поле, ровное, белое, до самого немецкого леса. Немец из этого леса уже постреливал. Пока лениво. Присматривался.

— Копать? — Клюев уже стоял с лопатой.

— Копать. В снегу. Как на насыпи.

Насыпь вспомнили все. Гринюк — первым. Через час на бугре стояли снежные брустверы в три кирпича, и Гринюк ходил с ведром и поливал их водой, которую Степаныч грел у себя на кухне. Кухня, разумеется, приехала первой. Степаныч заявил, что раз уж тут самое горло, то тут и кормить, а если кто против — пусть ему лично скажет.

Против не был никто.

— Лёжки называть будем? — Шилов стоял у первой готовой, с видом крёстного.

— Называй.

Шилов посмотрел на дорогу. На поле. На лес. На дорогу опять.

— Вокзал, — объявил он, ткнув в центральную, над самой дорогой. — Потому что все через него. Туда и обратно.

— А эта? — Пыжов показал на правую, у оврага.

— Перрон.

— А левая?

Шилов задумался.

— Касса, — решил он. — Её всё равно все обходят.

Вожатый, который как раз тащил коробки, остановился посреди бугра, поставил коробки на снег и медленно огляделся. Вокзал. Перрон. Касса. Лицо у него стало мечтательным, как у человека, который вернулся в родной город.

— Вокзал — это я понимаю, — признал он. — Это правильно.

— Только звонка нет, — напомнил Шилов. — Звонок ты сам в тряпку завернул.

Вожатый полез за пазуху и достал тряпку. Развернул. Гильза. Гвоздь. Повесил на ветку ивняка у Вокзала.

— Есть звонок.

Недбайло со своим расчётом встал на Перроне. Осмотрел лёжку, потрогал ледяной бруствер, сел на ящик рядом с пулемётом. Посидел. Покачался. Сел поудобнее.

Недбайло посмотрел на поле перед собой.

— Ну. Наконец стоять.

— Почему наконец? — не понял Пыжов.

— Потому что горло. Отсюда не кочуют. Отсюда держат.

И остался сидеть, прямой, как на собрании.

Лыжники вышли из леса слева в сумерках. Накат вялый — с полроты, на лыжах, в белом. Проверял. Ракету над полем я повесил сам, Зубцовскую, из ведомости, и белые фигуры на белом поле стали видны, как мухи на скатерти. Клюев с Кассы и я с Вокзала дали с двух сторон. Лыжники легли, полежали и отползли обратно в лес.

В овраге справа захрустело уже ночью.

Тут было не до ракет. Овраг зарос ивняком, ивняк гасил свет, а в ивняке шуршало, хрустело, кто-то шёпотом ругался по-немецки. Я лежал на Вокзале Возрожденном и слушал. Рядом лежал Зельцер, которого я позвал специально.

— Что говорят?

— Тот, что впереди, жалуется, что проваливается. — Зельцер слушал, приоткрыв рот. — Второй говорит, чтобы тот заткнулся. Третий говорит, что они идут не туда.

— А куда надо?

— Он не знает. Он говорит, что лейтенант не знает тоже.

— Отлично. Значит, идут к Недбайло.

Абонент лежала рядом со мной, уши торчком. Я сунул ей в капсулу записку: «Перрон. Овраг. Ползут. Человек 20. Слушай ушами». Тронул за шею.