"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 535

— Недбайло.

Она этого слова не знала. Она знала «Степаныч». Посмотрела на меня, подумала — и ушла в темноту. Через кухню, разумеется, потому что как иначе.

Через пять минут на Перроне заработал пулемёт. Коротко, по оврагу, по звуку. Потом ещё. Потом в ивняке закричали, и шуршание поползло обратно, быстро и не таясь.

Абонент вернулась ещё через десять минут. В капсуле лежала записка — мятая, на обрывке газеты, крупным почерком Недбайло: «Принял. Положил. Стою». А ниже, кухонным карандашом: «Собаку не гоняйте почём зря, она у меня тоже на довольствии».

Зельцер, прочитав через моё плечо, хмыкнул.

— У вас даже в бою кухня последнее слово оставляет.

— Кухня всегда оставляет последнее слово. Это закон природы, Абрам. Кухня и тёща.

Ночью я не спал. Лежал на Вокзале, слушал, как немец в лесу слева возится и переговаривается, и как в овраге справа всё стихло. Где-то впереди, километрах в пяти, за дорогой, у железки, стояли наши. Танки, кавалерия, Гончар. Оттуда изредка доносилось — далеко, глухо, как гром за горизонтом.

Шилов подполз и лёг рядом.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Я тоже. — Он помолчал. — Тридцать три дня.

— Каких?

— До Нового года. Для гуся.

— А.

— Я тут подумал, — Шилов перевернулся на спину. — А вдруг Гончар бы придумал? Он с конями двадцать лет, он всем клички даёт. Надо было его спросить.

— Спросишь. На обратном.

— На обратном, — согласился Шилов. Потом вдруг поднял голову и посмотрел на меня. — Федь. А мы их дождёмся?

Вопрос был простой. Ответ у меня был.

— Дождёмся, — ответил я. — Для того и стоим.

Шилов кивнул, как будто это всё объясняло, и уполз к гусю.

Я лежал, держал руку на кармане. В кармане был кисет с вышитым конём.

Горловина держалась.

Немецкая ракета повисла над полем, подумала и погасла.

Глава 19

— Ровно висит?

Вожатый отступил от Кассы на два шага и склонил голову набок. Дощечку он отодрал от немецкого ящика из-под мин, а надпись вывел углём, печатными буквами, с нажимом:

«КАССА ЗАКРЫТА НА ОБЕД»

— Криво, — Клюев высунулся из-за ледяного бруствера. — Левый край ниже.

— Это не край ниже. Это бугор такой.

— Тогда бугор криво.

Вожатый подбил дощечку снизу кулаком. Она висела на двух шомполах, вмороженных в бруствер, и после кулака перекосилась в другую сторону.

— А зачем она? — Пыжов выглянул из-за плеча Клюева.

Он теперь лежал вторым номером на месте Соломина и ещё не привык, что лента у него в руках настоящая.

— Для порядка. — Вожатый отряхнул рукавицы. — Касса без таблички — это не касса. Это будка.

— А будка чем хуже?

— Будку ломают. А кассу уважают.

Пыжов полез было за дощечкой-летописью, записать, но с опушки ударил миномёт, и записывать стало некогда.

Светало медленно, неохотно, как будто солнцу тоже не хотелось сюда. Первая мина легла с недолётом, вторая с перелётом, за Вокзалом, у самой кухни. Степаныч выругался так, что слышно было на Перроне, и накрыл котёл крышкой. Третья вошла в снег шагах в двадцати от меня и не разорвалась.

— Должна была, — Шилов посмотрел на неё с обидой.

— Лежи.

— Я лежу. Я просто говорю, что должна была.

Рахим уже держал ладонь на кожухе. Пулемёт у нас был Фомичёва, и Рахим, прежде чем лечь, погладил щит в том месте, где осталась вмятина от вчерашнего рикошета.

Из леса вышли цепью. Белые на белом, только тени по снегу синие. Шли ровно, винтовки наперевес, с интервалом в пять шагов, будто на учениях. За первой цепью выходила вторая.

Калужский лежал на НП, в воронке за Вокзалом, с немецким прицелом и считал вслух:

— Сто шестьдесят. Сто семьдесят. Идут на дорогу.

— Не стрелять.

— Не стреляю, — отозвался Клюев с Кассы.

Шли на дорогу. На Вокзал, который торчал над ней, как бородавка, и на Перрон у оврага. Я ждал, что левый край цепи загнёт к Кассе, это было бы правильно, это было бы по учебнику. Левый край не загнул. Он шёл прямо, параллельно Кассе, метрах в восьмидесяти, подставив Клюеву бок.

— Товарищ старшина, — голос у Клюева был недоверчивый. — Они меня что, не видят?

— Не видят. Подожди.

— Чего ждать? Они ж мимо идут.

— Вот и пусть пройдут. Подставят спину — дашь.

Цепь подошла к Вокзалу на триста. На двести пятьдесят. Я дал первым, длинную, по середине, чтоб легли. Они легли. С Перрона, с того края, ударил Недбайло, ровно, лентой, без передышек, как бил всю жизнь. Немцы лежали, отстреливались, кто-то полз назад.

Тогда с фланга, из ниоткуда, с Кассы, заработал Клюев.

Цепь, которая лежала лицом к Вокзалу и считала себя в безопасности, вдруг поняла, что её бьют сбоку, вдоль, по всей длине. Те, что ближе к Кассе, вскочили и побежали. Побежали, разумеется, от Кассы — то есть прямо на Вокзал. А на Вокзале у меня была полная лента и Рахим со второй.

— Ещё?

— Ещё.

Через десять минут поле опустело — только серые бугорки на белом, которые уже не шевелились, и следы, ведущие обратно в лес.

— Видал? — Шилов сидел у Кассы на корточках и смотрел на табличку с видом человека, который всю жизнь подозревал в людях лучшее и вот наконец дождался. — Обошли. Читать умеют.

— Темно же было, — Клюев выгребал из-под станка гильзы. — Ничего они не читали.

— С фонариком прочли.

— Какой фонарик? Шли цепью.

— Значит, у первого был фонарик. Он прочёл, передал по цепи. — Шилов поправил дощечку, и она снова перекосилась. — Немец, Клюев, порядок любит. Написано «закрыто» — значит, закрыто. Это наши бы полезли. Нашим напиши «закрыто», так они в окно полезут.

Зельцер, который грелся у кухни, поднял голову.

— Он прав, кстати. По-немецки на двери пишут «geschlossen», и немец не стучит. Я в Гомеле видел. Ко мне один немецкий коммивояжёр в типографию полчаса не заходил, ждал, пока я табличку переверну. А дверь была открыта.

— Вот! — Шилов ткнул в Зельцера. — Наука.

Я спорить не стал. Касса стояла в складке, ниже Вокзала на метр, и с опушки её просто не было видно. Немец шёл туда, где видел, а видел он Вокзал над дорогой и дым от Степанычевой кухни, который стоял за Вокзалом столбом, как над паровозом. Можно было бы, конечно, объяснить это Шилову, но табличка работала. А какая разница, почему работает то, что работает?

Вожатый тем временем принёс уголь и навёл буквы пожирнее.

— Свои! Не стрелять! Свои!

Кричали с дороги, с запада, хрипло и так, будто кричали это уже не в первый раз за сутки. По дороге шли сани. Лошадь вёл под уздцы танкист в шлеме, без полушубка, в одном комбинезоне, чёрный от копоти, как кочегар. На санях лежали четверо, укрытые чем попало: брезентом, шинелью, немецкой плащ-палаткой.

— Санбат где? — танкист остановился у Вокзала.

— За рекой. — Я показал. — Тут кухня. Покормим.

— Нам бы не кормить. — Он посмотрел на сани. — Нам бы им.

Степаныч уже шёл с котелками. Подошёл к саням, приподнял брезент, посмотрел. Один котелок поставил обратно на снег. Остальные три пристроил раненым под руки, а того, что не мог держать, начал кормить сам, с ложки, приговаривая что-то неразборчивое, тем голосом, каким говорил с лошадью на переправе.

Танкист сел в снег прямо там, где стоял.

— Там что? — Ремез вышел из-за ивняка.

— Там всё. — Танкист даже голову не поднял. — Дошли до железки. Рельсы рвали. Потом горючка кончилась, потом снаряды. Потом немец сзади подошёл. Ротный велел раненых вывезти, пока дорога. Говорит, дорога, может, ещё полдня продержится. А может, и нет.

— Продержится, — Ремез посмотрел на меня.

— Продержится, — подтвердил я.

Танкист кивнул, будто так и думал, встал и повёл лошадь дальше, к реке. На ходу обернулся.

— Мужики, там за нами ещё будут.

К полудню дорога ожила. Шли по двое, по трое, иногда десятком. Танкисты без танков. Пехотинцы из десанта, которые ушли на броне, а обратно пешком. Сапёры с одним топором на троих. Раненые на своих ногах, раненые на чужих плечах, раненые на волокушах из жердей. Одна тридцатьчетвёрка приползла на последних литрах и встала прямо перед Вокзалом, механик вылез и объявил, что дальше не поедет, хоть стреляй. Её оттащили в ивняк, и экипаж до вечера сидел на броне и курил одну самокрутку на четверых.