"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 533
Он положил мне. Посмотрел на котёл. Положил ещё.
— Ешь, Федя.
— Я ж столько не съем.
— Съешь. Сегодня надо.
Я сел у кухни на ящик и стал есть. Каша была горячая, с тушёнкой, на редкость удачная. У Степаныча всегда получалось лучше всего в те дни, когда лучше бы не получалось.
Рядом сел Рахим со своим котелком. Потом Гринюк. Потом Вожатый, Калужский, Зельцер, Пыжов, Шилов. Ели молча и все с добавкой. Степаныч, раздав всем, подходил ещё и подкладывал, не спрашивая.
Я доел. Выскреб ложкой котелок дочиста.
Потом пошёл по деревне. По той половине, которая наша. Нашёл, где лёг наш расчёт Недбайло — в бывшей бане, у печки, которую уже топили. Недбайло сидел у печки прямо, как на собрании, и чистил замок.
— Наши все? — спросил он стенку.
— Двое в санбате. Фомичёв и Соломин. Остальные все.
— Ну, — Недбайло кивнул и продолжил чистить. — Это хорошо. Это сегодня очень хорошо.
Пятьдесят два минус два. Пятьдесят.
Я пересчитал по дороге обратно, по головам, по фамилиям. Пятьдесят и двое в санбате. Сошлось — с поправкой.
За рекой, на нашем бывшем берегу, кто-то жёг костёр — неосторожно, ярко, на виду. Немецкая мина легла рядом, и костёр погас.
Завтра пойдут танки. Послезавтра — кавалерия. А дальше — как в книжке.
Я сел на крыльцо разбитой избы, достал компас и долго смотрел, как стрелка ищет север. Нашла. Она всегда находила.
Глава 18
Танк стоял поперёк спуска к реке и ревел, как раненый лось.
Левая гусеница у него крутилась вхолостую, правая зарылась в снег по самые катки, и при каждой попытке выбраться тридцатьчетвёрка только глубже съезжала боком в овраг. Механик-водитель высовывался из люка и материл склон, реку, зиму и лично командира корпуса. За танком стояла колонна, и хвоста у колонны видно не было.
— Пробка, — оценил нахватавшийся от меня Пыжов.
— Затор, — поправил Вожатый тоном специалиста. — Пробка — это когда в бутылке.
Мы стояли на нашем берегу, на плацдарме, куда вчера с таким трудом вылезли, и смотрели, как через реку на этот плацдарм пытается заехать вся остальная армия. Получалось у армии так себе. Дорога к переправе была одна, узкая, разбитая гусеницами в кашу, а лёд у берега танки уже проломили, и сапёры кидали в полынью брёвна, как дрова в печку.
В моём времени это показали бы на карте красной полосой, и навигатор предложил бы объезд. Здесь объезда не было. Здесь был один спуск, и на нём стоял танк.
— Его бы тросом, — предложил Гринюк.
— У них трос есть. Они им второй танк тащили, — Шилов показал вниз, на полынью, из которой торчала корма с номером. — Второй не вытащили.
На том берегу ухнуло. Потом ещё. Немецкие батареи, которые вчера сидели в блиндажах и пережидали нашу артиллерию, теперь вылезли и били по переправе. Били без спешки, без азарта, как работают на конвейере. Каждые пару минут снаряд ложился в колонну или рядом. Колонна стояла и терпела, потому что ехать было некуда.
Механик в люке перестал ругаться и спрятался.
— Довнар! — Ремез шёл к нам вдоль берега, пригибаясь. — Твоя рота сейчас в чём больше нужна? В людях или в лопатах?
— В лопатах, товарищ капитан. Люди к лопатам прилагаются.
— Тогда так. Сапёры там зашиваются. Дадим им двадцать человек с лопатами на спуск, пусть второй съезд роют. Левее, по оврагу.
— А потом?
— А потом съезд будет. — Ремез посмотрел на ревущий танк. — Ну или не будет. Тогда лопаты вернёшь.
Двадцать человек с лопатами ушли на спуск. Через три часа там был второй съезд. Узкий, кривой, но танки по нему пошли.
Старшина боепитания, если бы видел, от гордости ходил бы широкий, как наш гусь.
Кавалерия стояла на том берегу, в лесу, где мы встретили Гончара, и ждала своей очереди. Очереди не было. Спуск был занят, второй съезд был занят, а сунуть конную дивизию в полынью к утопленному танку никто не решался. Так и стояли — сотни лошадей под попонами на морозе, с торбами на мордах, хотя танки и пехота давно были на плацдарме.
Я пошёл туда за лентами. Старшине роты положено ходить за лентами самому, ногами, это в должностной инструкции не написано, но Пилипчук мне это объяснил на второй день. Лёд держал. На середине реки ветер сдул снег, и лёд был чёрный, гладкий, и сквозь него, если посветить спичкой, было видно, как подо льдом течёт вода. Я не светил.
Гончар стоял у своих коней и курил. Увидел меня и даже не удивился.
— Опять ты.
— Опять я. За лентами шёл. Вы чего тут?
— Ждём. — Гончар сплюнул. — С утра ждём. Нам сказали — после танков. Танки прошли. Теперь говорят — после пехоты. Пехота прошла. Теперь говорят — после артиллерии. А артиллерия, Довнар, ещё и не начинала.
— Утром пойдёте.
— Это ты откуда знаешь?
— Ниоткуда. Утром всегда кто-нибудь куда-нибудь идёт.
Гончар хмыкнул в бороду. Потом кивнул на ближайшего коня. Конь был гнедой, крупный, и жевал торбу с таким видом, будто это последнее, что он ест в жизни.
— Видал? Два мешка на седло дали. На дальнюю дорогу. Мы эти два мешка тут, на берегу, и съедим. Пока ждём. До утра — полтора мешка. А утром — вперёд, и с полумешком.
— На полумешке далеко не уедешь.
— Не уедешь, — согласился Гончар. — А куда деваться? Начальство говорит, на той стороне трофейный фураж будет. Немец, говорят, богатый.
— Немец сейчас на той стороне сам по сусекам скребёт.
— Вот и я так думаю.
Я постоял, глядя на гнедого. Гнедой жевал.
— Гончар, а сколько тебе надо?
— Чего?
— Овса. Чтоб тот мешок, что за ночь съедят, обратно в седло положить.
Он посмотрел на меня:
— Сотня мешков, если по-хорошему. На эскадрон. А у нас дивизия.
— Дивизию не потяну. Эскадрон, может, и потяну.
— Это как?
— Это бумажно, — объяснил я. — Ты не поймёшь. Жди до утра.
В деревне на плацдарме, той, что мы брали вчера, немцы держали фуражный склад. Не большой, сарай с сеном и амбар с овсом, но держали аккуратно, по-немецки: мешки один к одному, на мешках трафарет с орлом, на двери замок. Замок сбили ещё вчера пехотинцы, но взять ничего не успели. Пришёл капитан из тыла танкового корпуса, поставил часового, а на дверь повесил бумажку: «Трофейное имущество. Учтено».
Капитан сидел тут же, в избе через дорогу, и пил чай из немецкого термоса. Мы с Калужским вошли, козырнули.
— Товарищ капитан, старшина пулемётной роты Довнар. По поводу овса.
Капитан даже не поднял голову.
— Овёс учтён.
— Так точно. Мы видели. А позвольте спросить, товарищ капитан, вы танки чем заправлять собираетесь? Солярой или овсом?
Капитан медленно поставил термос.
— Ты мне тут не остри. Учёт есть учёт. Всё, что взято на территории, — трофей корпуса.
— Всё, что взято, — согласился я. — А то, что подлежит изъятию в счет долга?
— Чего?
Калужский шагнул вперёд и достал из планшета лист. Тот самый, «Обязательства противника». Положил на стол, рядом с термосом, и ткнул пальцем во вторую строку.
— Расписка за фураж, — пояснил он ровным писарским голосом. — Выдана оккупационной администрацией жителю деревни Рожново осенью сорок первого года. Овёс, одиннадцать пудов. Плюс подобных — десять штук. Расписки переданы нашему подразделению для взыскания по мере продвижения. Первая погашена в августе, в Зубцове, есть отметка.
Капитан посмотрел на лист. Потом на расписку — настоящую, немецкую, с печатью, которую Калужский положил рядом, бережно, как фотографию.
— Это что, шутка?
— Никак нет, товарищ капитан. Это обязательство противника. Противник взял у нашего колхозника овёс. Мы сейчас у противника этот овёс обратно берём. Где тут трофей? Тут возврат.
— Колхознику-то он как вернётся?
— Через кавалерию, — ответил я. — Колхозник сейчас в тылу, ему овёс уже не нужен, он свой посеял. А кавалерии нужен. Кавалерия — это тоже колхозники, только на конях.